На родине Маяковского

Нас было семеро,
считая жён и переводчицу.
С селом Багдади, -
все до единого, -
знакомы косвенно.
мы не доверились
уговариванью паровозному.
Просто взяли две машины и -
к Маяковскому!..
У ног в кувшинах вино                плескалось.
Мы хлеб делили.
А нам навстречу летели горы –
и мощь,
и немощь…
В конце дороги
в невероятно земной долине
произрастало село Багдади,
на солнце нежась.

Произрастали дома
спокойно и неустанно,
И абрикосы,
произрастая,
плоды роняли.
Взрослели стены.
И даже речка произрастала,
в песок зернистый,
как будто в вечность,
уйдя корнями.
Мы вырастали за нею следом
из дрязг и туфель,
из пиджаков и вчерашних ритмов,
вчерашних споров.
Всё рифмовалось,
звучало,
пелось,
и был доступен
хозяин дома, -
как сон
спокойный,
сухой, как порох.

Был дом наполнен
его шагами
баском недавним.

Бас повторялся,
немые вещи тонули в отзвуках.
И улыбался легко-легко
австралиец Даттон.
И Евтушенко
пыхтел, наморщась,
над книгой отзывов.

…Потом обратно             зашелестела,
крутясь,
дорога.

И солнце
то убегало в горы,
то вновь показывалось.

А мы молчали.
А мы смотрели, как осторожно
шагает туча,
на хилых ножках дождя
покачиваясь.

Творческая командировка
(как это было)

Нас было восемь:
я, Даттон и Женя с жёнами.
Плюс переводчица,
мы с ней знакомы были косвенно
все – до единого.
Считай,
почти по-родственному.

Микроавтобус реквизировали с площади,
сказали строго:
«Предписанье. К Маяковскому».

У ног вино плескалось,
тоже реквизированное.
Кувшинов пять:
микроавтобус не резиновый.

Вокруг дорог сплетались
лозы виноградные,
по сторонам плелись
прохожие с корзинами
и заплетались языки,
уже нескладные,
и что-то плёл я, несуразное и длинное.

И, как река,
пересыхало «Цинандали»,
мы всё взрослели на глазах,
всё вырастали.
Всех переводчицы дразнил
глубокий вырез
и кто-то первый
(но не я)
из платья вырос.
Всё обнажённей становились мы, всё ближе
(я напишу потом стихи:
«Стриптиз в Париже»).
Потом мы все из пиджаков …
но тут некстати
среди дороги вырос знак:
«Село Багдади».
Хозяин дома был суров и сух,
как порох,
он перед носом запер дверь на крепкий посох.

Мы не сдались:
не то, чтоб парни из столицы,
но неудобно было перед австралийцем.
Я помню:
Женя морщил лоб, летели камни,
писал он что-то
на доске мемориальной.
Потом опять всё заплелось,
перемешалось,
скачками солнце по горам
перемещалось.
На ножках тонких
облака
брели дремотно,
и из штанов
на нас пролили
дождь кислотный.

Related posts:

1. Геннадий Шпаликов. Потери. Геннадий Шпаликов Людей теряют только раз, И след, теряя,...
2. Борис Чичибабин. Лиле Brick. Борис Чичибабин На сердце красится боль и досада. Милым...
3. Арсений Тарковский. Ноги мои. Руки Взглянул я на руки свои Внимательно, как на...
4. Арсений Тарковский. Времена. Имена А ну-ка, Македонца или Пушкина Попробуйте назвать не...
5. Владимир Сидоров. Доходяга до сути. Владимир Сидоров Подражание Пастернаку В нашем парке опять листопад....

Related posts brought to you by Yet Another Related Posts Plugin.