3.1 Эволюция теории эволюции

March 16th, 2017 — admin

3. Эволюция по Дарвину и не только 

3.1 Эволюция теории эволюции

 Неизвестно, когда возникла мысль о том, что живые организмы могут изменяться. В письменном виде это предположение впервые записано, как полагают, у греческих философов-досократиков. Представитель милетской школы натурфилософии Анаксимандр (VI век до н.э.) считал, что все животные произошли из воды, после чего вышли на сушу. В этом он является единомышленником современных учёных-эволюционистов. Они тоже полагают, что жизнь началась в воде и стала сухопутной спустя сотни миллионов лет. Человек, по представлениям Анаксимандра, зародился в теле рыбы. У сицилийца Эмпедокла (V век до н.э.) можно найти идеи подобия форм живого и выживания наиболее приспособленных. Он верил, что его прежними реинкарнациями были не только люди, но рыбы, птицы и звери.

Арабский учёный  Ibn Khaldun в 14 веке уже нашей эры писал в своём трактате «Мукаддимах»: «Творение началось из минералов и развивалось постепенно и искусно к растениям и животным. Последняя ступень минералов соединена с растениями, так же, как травы и бессемянные. Последняя стадия растений: пальмы и виноград соединены с первой ступенью животных, такими, как улитки и ракушечные, последняя стадия каждой последующей группы полностью подготовлялась к переходу в первую стадию следующей группы».

В европейской науке тогда господствовало мнение о неизменности живого мира. Считалось, что все виды созданы Богом и могут изменяться только в зависимости от внешних условий. Первым, кто рискнул предложить полноценную теорию эволюции живого мира, стал французский учёный Жан Батист Ламарк (1744-1829). Он изложил её в своей фундаментальной работе «Философия зоологии», изданной в 1809-м году.

Ламарк считал, что формы животных изменяются и усложняют своё строение, приспосабливаясь к окружающей среде. Эти приспособления происходят за счёт прямого влияния окружающей среды путём упражнения или неупражнения органов и последующей передачи этих приобретённых признаков потомкам (позже эта теория получила название ламаркизм). Жираф, по Ламарку, приобрёл длинную шею, пытаясь дотянуться до труднодоступных побегов на верхушках деревьев.

Идеи Ламарка оставались непонятыми и непризнанными ещё несколько десятилетий.

После этого на сцену вышел британский натуралист Чарльз Дарвин. К своей теории, которая внесла перелом в биологию, он пришёл сложным путём. Дед Чарльза, Эразм Дарвин, был автором книги, названной им «Зоономия», где в главе «Порождение» предвосхитил некоторые эволюционные идеи Ламарка. Э.Дарвин писал, в частности: «С определённой долей смелости можно представить, что с начала существования земли, ещё до появления человечества, все теплокровные животные зародились от одной живой нити, наделённой свойством животности с силой приобретения новых частей, при наличии новых склонностей, направляемой раздражительностью, ощущениями, волей и ассоциативностью и таким образом продолжают улучшать свою внутреннюю деятельность и передавая эти улучшения по наследству» [Здесь и далее – перевод автора]. Более того, он предвосхитил идеи своего внука, написав: «Сильные и наиболее активные животные должны продолжать свой род, который в результате улучшится». В поэме «Храм Природы», изданной посмертно, Э.Дарвин упомянул даже основную идею своего внука, а именно: «борьбу за существование». «Половая конкуренция, голод, стремление к безопасности» – вот, согласно Эразму Дарвину, основные причины эволюционных изменений. Можно представить, что внук был впечатлён сочинениями гениального деда и запомнил их надолго.

Знаменательным событием в биографии исследователя стало кругосветное путешествие на корабле «Бигль», занявшее у него целых пять лет.

За эти годы молодой человек сделал много полезных наблюдений, одно из которых вернуло его мышление к сочинениям Эразма Дарвина. На уединённых Галапагосских островах Дарвин исследовал и коллекционировал небольших птичек из семейства, как он полагал, вьюрковых (недавно обнаружили, что на самом деле это были пересмешники).

Дарвиновские «вьюрки»

Его внимание привлекло различие в строении клювов «вьюрков». Дарвин пришёл к выводу, что форма этого органа изменялась в зависимости от погодных условий таким образом, чтобы вьюрки повышали свои шансы на выживаемость. В определённые периоды им становились доступными семена и кактусы, поэтому наибольшие шансы на выживание получали птички с массивными, коническими клювами. В другие периоды в пище преобладали мягкие насекомые и клювы «вьюрков» становились прямыми и удлинёнными. Это заставило Дарвина задуматься о естественной, присущей природе, эволюции. По возвращении из путешествия молодой учёный продолжал активно работать и уже в марте 1837 года пришёл к идее не просто об эволюции внутри одного вида, но о преобразовании их, то есть о переходе живого из одного вида в другой. С определением, что такое вид, Дарвин затруднялся до конца жизни, что не помешало ему назвать основополагающий труд: «Происхождение видов». Но по какой причине виды переходят из одного в другой, оставалось не вполне ясным. Эволюция клювов одной породы птиц  представлялась логичной и разумной, но что заставляет живые организмы прыгать из одного вида в другой? Третьим и решающим фактором, определившим мировоззрение Дарвина, было влияние трудов английского священника и учёного Томаса Мальтуса. Ознакомившись с  6-м изданием его «Опыта закона о народонаселении», Чарльз пришёл к поразительному открытию: «в условиях борьбы за существование удачные вариации живого должны сохраняться, а неудачные исчезнуть». Вот он, долгожданный ключ к мотивации эволюции живого мира!

Теперь всё выстроилось в логическую цепочку:

  1. Живой мир не остаётся неизменным.
  2. Изменения его происходят постепенно, маленькими шажками.
  3. Если изменения способствуют выживанию, следующее поколение наследует их и получает преимущество в борьбе за существование.
  4. Когда изменения накапливаются, живой организм переходит в другой вид.

Идея эта была настолько радикальна, что испугала самого автора. Только в 1844-м году он поделился новой теорией со знаменитым ботаником Джозефом Хукером, приписав: «это, как признание в убийстве». Хукеру идеи Дарвина не понравились, он не представлял себе, каким образом такие драматичные изменения, как появление нового вида, могут быть приведены в действие. (Этого, правда, и до сих пор никто представить не может, но говорит ли широкой публике что-нибудь имя Д.Хукера?). Дарвин продолжал работать над своей теорией, как вдруг, в 1856 году на глаза ему попалась статья Альфреда Уоллеса, называвшаяся «Законы образования новых видов», в которой описывалась идея об изменчивости видов под действием внешних обстоятельств. Уоллес пришёл к этой концепции, когда лежал в лихорадке и, прикованный к постели, … читал сочинения Мальтуса. Правда, Уоллес считал, что виды меняются и образуются под действием окружающей среды, а Дарвин полагал, что эти изменения происходят из-за конкуренции родственных видов. В результате этого соревнования сильнейший должен был выжить, а слабейший исчезнуть. В 1958 году, в разгар работы над книгой, Дарвин прочёл новую статью Уоллеса, описывающую «естественную селекцию».

Собственная книга Дарвина вышла в 1859-м и … получила весьма холодную оценку специалистов. Профессор Samuel Haughton из Дублина написал: «всё новое в этой книге неверно, а всё правильное не ново». Зато у широкой публики революционная теория имела необыкновенный успех. 22 ноября 1859 года, в день выхода из типографии, все 1250 экземпляров были распроданы. Ещё бы, в книге содержался милый сердцам великих британцев пассаж: «Любой вид, имеющий небольшое преимущество, получает лучшие шансы на выживание и, таким образом, естественный отбор».

Эволюция, о которой так долго говорили большевики британские учёные, наконец, свершилась!

Научная база под выживание сильнейших в результате не привычных для англосаксов грабежей, войн и завоеваний, а вполне «естественной» селекции была построена. Полностью книга Дарвина называлась: «Происхождение видов путём естественного отбора, или Сохранение благоприятных рас в борьбе за жизнь».

Одновременно и незаметно была подведена мина под религиозные догмы. Бог, как следовало из новой теории, ни причём. Может, Он чего-то и создал изначально, какого-то общего предка, червя или бактерию, а дальше уж мы сами справились. Изменялись, сражались за выживание, прогрессировали и выросли в таких себе «хомо сапиенсов», венцов творения. Слово «творение» уже следовало писать с маленькой буквы.

А расы не просто сосуществуют, они не конкурируют даже, они ни мало, ни много, но борются за выживание. Пусть неудачник плачет, ибо отбор является процессом естественным. Таково естество природы: один побеждает, другой исчезает. «Правь, Британия, морями!»

Одним из первых, кто оценил горизонты, открываемые новой теорией, был представитель господствующей расы и теоретик коммунизма Карл Маркс. К моменту знакомства с «Происхождением видов» в 42-летнем возрасте, великий мыслитель успел уже сформулировать свою теорию, в «Манифесте» которой написал: «Коммунисты считают презренным делом скрывать свои взгляды и намерения. Они открыто заявляют, что их цели могут быть достигнуты лишь путём насильственного ниспровержения всего существующего общественного строя». 

Теперь коммунистические идеи нашли своё основание в самой натуре человека. Насилие оказалось естественным действием, предпринятым в ответ на насилие буржуазии. Причём, этот призыв распространялся на всю человеческую популяцию: «Пролетарии, всех стран, соединяйтесь!» Не веря от радости своим глазам, Маркс вместе с Вильгельмом Либкнехтом посетил 6 лекций о дарвинизме, которые прочёл «бульдог Дарвина», зоолог и агностик Томас Гексли для английских рабочих. Маркс даже намеревался посвятить Дарвину том 2-й своего «Капитала». Дарвин вежливо, но  решительно отказался от высокой чести. Энгельс тоже внёс теоретический вклад в теорию эволюции, заявив, что «труд сделал из обезьяны человека». Последователи Маркса и Энгельса весьма высоко оценили теорию английского исследователя. Лев Троцкий писал: “Открытие Дарвина – это величайший триумф диалектики в области всей органической материи”.

«…прежде всего следует указать на Дарвина, который нанёс сильнейший удар метафизическому взгляду на природу, доказав, что весь современный органический мир, растения и животные, а следовательно также и человек, есть продукт развития, длившегося миллионы лет» (История ВКП(б): краткий курс).

Нет, не Дарвин открыл эволюцию, основные идеи были высказаны задолго до него. Величие гениального английского натуралиста в другом. Наверное, лучше всех сформулировал заслугу Дарвина Герман Гельмгольц: «…Дарвинова теория заключает существенно новую, творческую идею. Она показывает, что целесообразность в строении организма могла возникнуть без вмешательства разума, в силу самого действия одних естественных законов». Иными словами, Дарвин дал материалистическое объяснение органической целесообразности.

Через несколько лет после публикации «Происхождения видов» Герберт Спенсер в  своих работах ввёл подводящую итог формулу: «выживание сильнейшего» (survival of the fittest). Он писал вполне определённо: «Универсальный закон природы: существо, недостаточно энергичное, чтобы бороться за своё существование, должно погибнуть».

Был ли Дарвин причастен к социальному интересу и выводам, сделанным из его работы? Ведь ему приписывают даже влияние на взгляды нацистов. Нужно решительно выступить на его защиту. Честный учёный всего лишь открыто  сформулировал то, во что верил и что ему подсказывал жизненный опыт. Во всех изданиях своего труда Дарвин настойчиво призывал к проверке теории эволюции и честно указывал на её недостатки. В своей книге «Трудности теории», он открыто признаёт, что его теория не может объяснить происхождения сложных органов, таких, как глаз. Её могут похоронить новые палеонтологические раскопки. Он понятия не имеет, откуда взялись животные инстинкты.

Эти вопросы и до сих пор остаются необъяснимыми официальной наукой. (Ответ на них даётся в книге, которую вы держите в руках). Но если теория Дарвина была использована революционерами, завоевателями и нацистами, то в чём вина автора? Он добросовестно изложил свою гипотезу, полагая,что действительность такова, как она есть и в приукрашивании не нуждается. Попробуем теперь оценить, является ли «теория эволюции» в том виде, как она была изложена автором, теорией научной. Является ли она теорией вообще?

В разделе 2.2 мы приводили определение научного метода. В него входят:

Первые три пункта научной догмы были Дарвином выполнены. Он наблюдал пересмешников и измерял размеры их клювов. Он изучал породы голубей и фиксировал различия в выведенных породах. Результаты были тщательно проанализированы в дневниках, письмах, статьях, книгах. Наконец, гипотеза была сформулирована: живые организмы изменяются постепенно и продолжают существование наиболее удачные изменения. Остальные погибают. А вот с двумя оставшимися пунктами получилась незадача. Если физическая теория может выдвинуть гипотезу о полёте камня, брошенного с крыши, и вывести математическое выражение для его траектории, то она может предсказать, где этот камень окажется в любой момент времени.

А как можно спрогнозировать эволюцию, которая длится миллионы лет? Согласитесь, что проверка такого предсказания – дело не завтрашнего дня.

Заметим, что впоследствии эти недочёты были исправлены. Так, канадские учёные-эволюционисты сумели предсказать неизбежность появления переходного вида от безногих рыб к четвероногим животным и … обнаружили его именно там, где искали:

в отложениях позднего девона 375-миллионолетней давности:

Знакомьтесь: тиктаалик. Таким его нашли

А таким его представляют реставраторы

Канадцы почему-то сделали вывод о том, что тиктаалик представляет собой не отдельный независимый вид, но именно переходный вид от рыб к животным. Оставим это логическое упражнение на их совести.

А можно ли назвать эволюционную концепцию Дарвина теорией? Википедия пишет, что «Теории формулируются, разрабатываются и проверяются в соответствии с научным методом. Теории предшествует гипотеза, получившая воспроизводимое подтверждение». Как видим, на теорию философские утверждения Дарвина не тянут. Но смелой гипотезой его учение назвать можно.

Кроме того, механизм образования новых видов был для него совершенной загадкой. Живые клетки представлялись Дарвину маленькими полостями, заполненными протоплазмой. Их непомерная сложность (о которой чуть ниже) не была известна в то время. Он не имел представления о механизме наследования. Ему казалось, что во всех тканях организмов присутствуют субмикроскопические гранулы — геммулы, которые несут наследственные признаки из клеток тела в половые клетки, обеспечивая тем самым возможность направленных (а не случайных) изменений в ходе эволюции живых организмов. Двоюродный брат Чарльза – Фрэнсис Гальтон – проверил эту гипотезу и нашёл её несостоятельной.

Жизнь теории эволюции нельзя назвать безоблачной. (На самом деле она стала доминирующей только в 50-х годах прошлого столетия). С первого дня после публикации и по сегодняшний ей приходилось бороться за существование. Уже в 1867 году вышла статья английского инженера Флеминга Дженкина «Происхождение видов» с критикой идеи естественного отбора. Главный пункт возражения Дженкина — поглощающее влияние свободного скрещивания. Прочтите выдержку из труда британского инженера, согнутого под бременем своей доминирующей расы: «Представим себе белого человека, потерпевшего кораблекрушение на острове, населённом неграми… Наш выживший герой, возможно, станет среди них королём; он убьёт очень много чернокожих людей в борьбе за выживание; он заведёт очень много жён и детей, в то время как множество его подданных будут жить холостяками и умрут холостяками… Качества и способности нашего белого человека несомненно помогут ему дожить до глубокой старости, но даже его длинной жизни явно не хватит для того, чтобы кто-то из его потомков в каком-либо поколении стал полностью белым… В первом поколении будет несколько дюжин смышлёных молодых мулатов, чей ум в среднем превосходит негритянский. Нас не удивит, что трон в течение нескольких поколений будет принадлежать более или менее желтокожему королю; но сможет ли поверить кто-то, что население всего острова постепенно станет белым, или пусть даже жёлтым?.. В нашем случае признак попал в исключительно благоприятные условия, способствующие его сохранению, — способствующие, и всё же не способные закрепить и сохранить его».

Ознакомившись с возражениями Дженкина, Дарвин счёл, что их правильность «едва ли может быть подвергнута сомнению» и назвал их «кошмаром Дженкина».

Открытие Г.Менделем передачи наследственной информации дискретным путём, с помощью «неразмываемых» генов устраняло возражение Дженкина, но Дарвин не сумел им воспользоваться. По свидетельству российского палеонтолога Кирилла Еськова Дарвин знал о существовании и даже читал статью Менделя «Опыты над растительными гибридами», но … не оценил этот действительно научный труд, продолжая мучиться неопределённостью и кошмарами.

Грегор Мендель

Впрочем, работа Менделя, попавшая при его жизни в 120 библиотек мира, осталась неоценённой и прочно забытой. Обратились к ней вновь только через 30 лет. В 1890 году голландец Hugo Marie de Vries и немец Carl Erich Correns открыли наследственную передачу признаков с помощью генов лишь затем, чтобы обнаружить, что тремя десятилетиями раньше их опередил австрийский монах.

Как бы там ни было, но наличие дискретного механизма наследственности лишило дарвиновскую теорию её основного стержня: постепенного, плавного перехода от одного качества к чуть лучшему. Выяснилось, что изменения от родителей к потомкам происходят скачкообразно. Стало очень сомнительным происхождение человека от обезьяны. Ведь у последней 48 хромосом, несущих наследственную информацию, а у человека только 46. Нельзя же представить, что 48 хромосом превратились в 47,9, а потом в 47,8. Нет, их число должно быть только целым и только чётным: одна от папы, а другая – от мамы, будь ты хоть обезьяна, хоть цветок розы.

Открытие Менделя оказалось очень некстати. Ведь последователи Дарвина так хорошо всё подобрали и систематизировали. Были составлены красивые рисунки постепенной эволюции человека от приматов и лошадей от эохиппусов.

Теперь всё пошло насмарку? Выходит, никакого постепенного перехода не было и быть не может. Но научный мир не сдавался. В 1912 году археолог-любитель Charles Dawson объявил об открытии переходного звена между человеком и обезьяной. Возле места, называемого Piltdown, он обнаружил череп, похожий на человеческий, но с обезьяньми чертами. Связь между человеком и приматами была найдена! Теория Дарвина получила новое подтверждение. Энтузиасты-биологи, на этот раз – профессионалы, ринулись к месту находки и выкопали там дополнительно челюсть, фрагменты черепа и примитивные инструменты. Находку датировали пятьюстами тысяч лет вглубь веков. Гипотеза Дарвина стала, наконец, научной теорией. Она научилась предсказывать появление новых видов. Ура, товарищи!

Находка и обнаруживший её археолог стали предметами бурных дискуссий и встреч. «Я сперва принял эту штуку за окаменевший кокосовый орех», – возбуждённо рассказывал счастливчик. В фантазии ему не откажешь. Найти плод ископаемой кокосовой пальмы на территории Англии – необыкновенная удача. Мозг у этой «штуки» оказался почти таким же, как у человека, а челюсть – ну типично обезьянья. Вот такие зигзаги случаются у эволюции. В 1915-м Dawson нашёл ещё несколько фрагментов черепа, но поделиться местом находки с научным миром не пожелал. Учёные сомневались, обсуждали, поддерживали найденное «недостающее звено» и только в 1953 пришли к окончательному выводу, что Dawson представил научному сообществу подделку:  к человеческому черепу была приставлена челюсть орангутана. На опровержение фальшивки понадобилось сорок лет. Неудивительно: есть основания предполагать участие в пилтдаунской мистификации самого Артура Конан Дойля. Нужно сказать, что «недостающее звено» или «звенья», т.е., переходные виды между приматами и человеком так до сих пор и не найдены. Иногда первые страницы газет сенсационно сообщают о новой находке, расставляющей все точки на “i”, но более тщательные исследования показывают, что всё это – отдельные виды, возникшие самостоятельно, независимо, непонятным образом появившиеся и загадочно исчезнувшие.

Гораздо большие последствия, чем любительская шутка Конан Дойля (?), вызвало жульничество профессионального и уважаемого немецкого учёного по имени Ernst Haeckel, автора терминов «питекантроп», «филогенез», «онтогенез» и даже «экология». В 1866 году этот выдающийся (без кавычек) учёный опубликовал капитальный труд «Антропогенез, или История Человека». Вы, возможно, не читали эту книгу, но без всякого сомнения вы с ней знакомы, если не пропускали уроки биологии в школе.

Эрнст Геккель

Дело в том, что рисунки эмбрионов из этой книги перекочевали на страницы учебников всех стран и континентов. На них изображено вот что:

Геккель проиллюстрировал пути развития зародышей рыб, лягушек, черепах, птиц, животных и человека. А означать эти рисунки, вернее, их схожесть, должны были, что все мы происходим от одного предка, как и учит теория Ч.Дарвина. Видите, сначала эмбрионы выглядят одинаково, а потом (читай – по мере эволюции) приобретают другие формы. Такими их представил приверженец и популяризатор теории Дарвина.

На самом же деле эти эмбрионы выглядят совершенно по-другому:

Скажите, зачем уважаемому и признанному учёному пачкать своё имя нелепой выдумкой? Не потому ли, что теория эволюции не казалась надёжной и незыблемой, но нуждалась в дополнительных подпорках? На сей раз для разоблачения фальшивки понадобилось более столетия. Только в 1997 году Michael Richardson и его коллеги продемонстрировали научному сообществу обман Геккеля. Но было поздно. Его рисунки проникли не только в Британскую энциклопедию и учебники, но и в мозги школьников и студентов, которых по ним учили. Исследование, проведённое в 2011 году Casey Lushkin, показало, что авторы школьных методичек до сих пор включают геккелевские эмбрионы в учебники биологии.

Время шло, наука и её инструментарий развивались. Казалось бы, теория Дарвина должна получить новые подтверждения. Но всё произошло с точностью до наоборот. Кошмары Дженкина и Менделя сменились ещё большими конфузами. В 1930 Владимир Зворыкин разработал электронный микроскоп, дававший увеличение в 2 миллиона раз. И учёные получили возможность заглянуть внутрь живой клетки.

Заглянем в неё и мы. Если бы биоклетка соответствовала воображению Чарльза Дарвина и была просто протоплазмой, заключённой в оболочку, ничего интересного мы бы в микроскоп не увидели. Ну, оболочку, ну жидкость внутри неё и плавающее в этой жидкости ядро. С тех пор, как один из отцов физики британец Роберт Гук открыл клетку, разглядывая в микроскоп срез пробкового дерева, и обнаружил множество крошечных ячеек, до современных представлений, объём знаний об этом фундаменте жизни в природе возрос в необозримых размерах. Сразу оговорюсь, что многое в структуре клетки и особенно её функционировании остаётся и на сей день непонятым. Поэтому всё, что написано в этой книге, может устареть или оказаться неточным уже через год.

Но наша главная Гипотеза от этого нисколько не пострадает. Клетка рассматривается нами в качестве примера поразительной сложности живых организмов. В нашем теле содержится 60 триллионов клеток. Хотите представить себе триллион? Нет ничего проще. Допустим, вы стали миллионером и получили в своё распоряжение миллион купюр номиналом в одну единицу: рублей, долларов или тугриков, неважно. Важно то, что вы захотели посмотреть, что получится, если эти тугрики положить один на один – в столбик. Его высота получится равной 100 метрам. С вершины этого столбика владельца миллионного состояния и разглядеть будет трудно.

Вид с санкт-петербургской телебашни. Высота 195 метров.

Но это всего лишь миллион тонких бумажных купюр. А теперь представьте себе миллиард. Ваш столб поднимется на высоту 100 километров. Отсюда можно помахать рукой пролетающим космонавтам. Поднимемся ещё выше и составим столбик из одного триллиона бумажек. Это не так много: примерно 1/20 государственного долга США. Вы преодолели четверть расстояния до Луны. Но в нашем теле 60 триллионов клеток. С высоты этого столба Луна останется далеко внизу. Её будет отделять от нас вдесятеро большее расстояние, чем то, которым разделены Земля и её небесный спутник. И это невероятное количество клеток размещено в нашем небольшом организме.

Теперь спустимся на грешную землю и проделаем обратную операцию: уменьшимся в 10 миллионов раз, чтобы попытаться проникнуть в живую клетку и посмотреть, как она устроена изнутри. Став совсем-совсем маленькими, мы подошли или подплыли к клетке и что же мы видим? Перед нами – сплошная, но гибкая стена, напоминающая крепостную. Это – клеточная мембрана, проникнуть сквозь которую удаётся не всем. Она состоит из огромного количества примыкающих друг к другу «головастиков», которые называются липидами. Особенность их заключается в том, что их «головки» притягивают воду (они гидрофильны), а хвостики – отталкивают (гидрофобны).

Липиды

Попасть внутрь клетки, как и внутрь обороняемой крепости, можно исключительно через ворота (каналы), образуемые специальными белками. Каналы только кажутся открытыми. У каждого есть свой привратник, который ворота может открыть, а может и закрыть. Вы присоединяетесь к толпе желающих проникнуть внутрь и прикидываетесь

ионом натрия. Их много плавает во внеклеточном пространстве и строгий привратник точно знает, когда и сколько из вас следует пропускать вовнутрь: «Стоп, ребята, не все сразу», но вам удаётся прошмыгнуть мимо сторожа, оставив остальные ионы дожидаться благоприятного случая.

Легче вам не стало: вы попадаете в огромное пространство, заполненное множеством странных объектов. Это – целый мир, непонятный и насыщенный неизвестными механизмами. Разнообразные обитатели клетки находятся в постоянном движении. Вы ощущаете какую-то неумолимую логику в их манёврах, хотя и не в состоянии её понять. Первое, что отмечает ваше сознание, это сложнейшая система канатов и трубочек, поддерживающих клеточную мембрану и придающих ей форму. Они тянутся на всём видимом пространстве, от одной стенки мембраны до другой. Эта система называется цитоскелет, термин введённый русским биологом Николаем Кольцовым. Канаты и трубочки поддерживает клетку в постоянном, но упругом состоянии, точно так же, как ваш скелет помогает вам ходить и принимать разные позы, а не растекаться по поверхности бесформенной массой. Вы замечаете, что цитоскелет не остаётся неизменным: он всё время меняет форму и состав. Одни нити исчезают, а взамен им невидимая рука строит другую из каких-то элементарных кирпичиков. Всё это происходит у вас на глазах, с невероятной скоростью.

Возьмём одну из нитей, образующих цитоскелет, и подвергнем её исследованию. Она, оказывается, не сплошная, но по всем законам механики представляет собой наиболее разумную прочную структуру, а именно – трубу.

Каждый слой этой микротрубы образован 13-ю кирпичиками – микротубулинами. Присмотреться к ним не удаётся. Внезапно вы слышите крик: «Па-аберегись!» и мимо вас начинают летать тысячи кирпичиков, летать не просто так, но по логичным, хотя и непонятным для новичка траекториям. Спустя несколько секунд мы замечаем, что все кирпичики выстраиваются в новую трубочку-магистраль и вот уже по этой трубочке со свистом проносится грузовичок, несущий что-то большое и где-то нужное. Вы едва успеваете выскочить из-под этого грузовичка, так как несётся он с огромной скоростью. Только передвигают его не колёса, а самые настоящие ножки.

Переставляет свои ножки этот грузовичок-везикула неуловимо быстро. Присмотревшись к нему внимательно, можно обнаружить, что длина каждого шага раза в три больше, чем если бы эти ножки вытянуть в шпагат. Как же это получается? Разъяснили этот феномен совсем недавно. Оказалось, что ножки одного из таких грузовичков под названием «миозин VI» состоят из своего рода спиралей. В начальный момент (t = 0) три спирали, составляющие ножку, находятся в сложенном состоянии. Но через мгновение (1/5 микросекунды!) они распрямляются, как телескоп и увеличивают длину ножки втрое: с 6 до 18 нанометров. Длине шага миозина VI позавидует любая балерина, он в три раза длиннее суммарной длины ног. Ножки переставляются со скоростью до 100 шагов в секунду. Самый быстрый человек в мире Усейн Болт успевает за секунду сделать 4 с половиной шага и ноги у него, к сожалению, не телескопические.

Миозин IX, самый прыткий из изученных грузовичков-везикул, развивает скорость до 60 микрон в секунду, то есть покрывает расстояние, равное 400 его размерам. Человек высотой 2 метра, двигающийся с такой скоростью, должен был бы пробежать за секунду 800 метров. Это в два слишним раза больше скорости звука. Вам повезло не попасть под этот экспресс. Не успев отдышаться, замечаем, что кроме сравнительно больших трубок, форму клетки поддерживают меньшие, более тонкие и ещё меньшие, совсем уж тоненькие ниточки. Всё это напоминает транспортную структуру огромного города: магистрали, улицы, переулки. Немного освоившись, вы начинаете различать другие компоненты клетки, которые называются органеллами. Вот медленно проплывают митохондрии, выполняющие роль генераторов, снабжающих клетку энергией. Этих энергостанций в клетке насчитывается несколько десятков, а то и сотен, совсем как в большом городе. Вот аппарат Гольджи, сортирующий белки. Вот эндоплазматический ретикулум, работающий с внутриклеточными белками. Вот что-то странное проплывает у вас над головой на плоту, плывущем по поверхности диафрагмы. А вот и центр клетки, её мозг и библиотека, он называется: ядро. В ядро попасть ещё сложнее, чем в клетку, но вы проявили настойчивость и вам снова повезло, вы внутри и наблюдаете странные спиралеобразные образования. Присмотревшись, видите, что спирали слиты из двух, почти одинаковых. Ба! Да это же знаменитая ДНК, структуру которой впервые угадали нобелевские лауреаты Джеймс Уотсон и Фрэнсис Крик (не путать с Беней Криком) в 1953 году.

Спиралей этих, если вы находитесь в человеческой клетке, ровно 23, каждая состоит из двух хромосом. Хромосомы напоминают расчёску с основанием и зубцами. Этими зубцами спирали соединены между собой, как половинки застёжки-молнии. Зубцы неодинаковы, присмотревшись, вы различаете четыре вида их. Учёный-биолог разъяснит вам, что три соседних зубца кодируют одну из 64 букв биологического кода. Эти тройные сочетания называются «кодонами». Буквы соответствуют аминокислотам. Аминокислот, с которыми ДНК имеет дело, всего 20 и каждая обладает определёнными свойствами. Не успели вы освоить эту новую информацию, как вдруг замечаете, что к ближайшей к вам спирали подобралось странное белковое образование – полимераза. Через долю секунды белок-полимераза захватывает ДНК, как бегунок садится на половинки «молнии», и

Ф.Крик и Д.Уотсон

начинает её расстёгивать. В этом месте, которое известно только полимеразе, двойная спираль начинает превращаться в две одиночные. Тут же к освободившимся зубцам подлетают аминокислоты и одна за другой начинают присоединяться к кодонам. Каждый кодон принимает только свою аминокислоту. Поэтому последовательность аминокислот строго и однозначно определена последовательностью кодонов на протяжённости спирали. Это и есть генетический код. Соседние аминокислоты слепляются друг с другом и образуют прочную структуру, которая впоследствии превращается в нужный организму белок. Когда цепочка аминокислот достигает заданной длины, процесс прерывается и скомплектованный белок отправляется в путешествие по организму. А спираль снова превращается в двойную. ДНК имеют микроскопический размер, но если все их извлечь из тела человека и вытянуть в длину, они протянутся от Земли до Солнца, а потом – обратно. И так – 50 раз. Для справки: расстояние до Солнца составляет 150 миллионов километров. При этом ДНК каждой клетки содержит более трёх миллиардов  зубцов, т.е., миллиард кодирующих кодонов. В этой библиотеке из 3 миллиардов носителей кодов записана генетическая информация нашего тела. Если поместить её в книгу, обозначив каждый зубец одной буквой, у нас получилось бы 1000 томов по 1000 страниц в каждом. Поставленные друг на друга, эти книги поднялись бы на высоту 100 метров. И это не считая обложек! Кто из смертных прочёл за жизнь такое количество книг? Да мы же и прочли! Наши клетки читают их миллионы раз в день.

Наши тела – самые читающие тела во Вселенной!

Мы ещё вернёмся к устройству клетки и процессам, происходящим в ней. То, что описано выше, только маленькая часть познанной сложности, спрятанной за мембраной. Чарльз Дарвин и не подозревал об устройстве базового кирпичика, из которого построено всё живое. К чему я затронул сложность строения клетки в главе об истории Теории Эволюции? А вот к чему. Задолго до того, как родился Чарльз Дарвин, в Англии жил другой выдающийся человек – William Paley (1743-1809). Он был священником и философом, но вошёл в историю своей метафорой, известной потомкам под названием «аналогия часовщика», и изложенной в его основном труде (1802 г.) «Естественная теология, или Доказательства существования Бога и Его атрибутов, собранные из наблюдений за природой».

«Если, пересекая пустошь, я споткнусь о камень и меня спросят, откуда тут этот камень взялся, я мог бы вопреки всему, что знаю, ответить: он лежал здесь всегда. И было бы непросто выявить всю абсурдность такого ответа. Но предположим теперь, что я подобрал с земли часы и кто-то спрашивает, как они оказались на этом месте. Исходя из всего, что я знаю, мне было бы трудно представить себе тот же самый ответ, что я дал в прошлый раз: эти часы всегда тут находились».

William Paley

В самом деле, если мы найдем на пустоши предмет, подобный часам, то даже не зная, каким образом он туда попал, исходя только лишь из точности и сложности его устройства мы будем вынуждены заключить, «что у часов непременно должен был быть создатель; когда-то должен был существовать мастер или мастера, те, кто собрал эти часы ради той задачи, которую они теперь выполняют, — кто-то, кто постиг их устройство и придумал, как ими пользоваться». Спорить  с этим трудно, поскольку: «…любое свидетельство продуманности, любое проявление замысла, какие имеются в часах, видны и в творениях природы — с той лишь разницей, что в случае природы они несопоставимо, неизмеримо многочисленнее и значительнее».

С последним утверждением мы вынуждены согласиться, ознакомившись даже поверхностно с устройством биологической клетки.

Ещё более определённую аналогию провёл уже в наше время британский астроном Fred Hoyle, который полагал, что «вероятность создания даже простейшей клетки без постороннего, разумного участия такова же, как если бы торнадо пронёсся над свалкой и собрал из валяющихся на ней материалов Боинг-747».

Если математически подсчитать число вариантов случайных комбинаций, необходимых для случайного получения клетки, оно окажется чрезвычайно большим, а вероятность такого события – неизмеримо малой. Практически это означает, что такое событие не могло произойти само по себе. Hoyle предполагал, что жизнь занесена на Землю извне (панспермия), но как она возникла за пределами нашей планеты, не высказывался.

За дело взялись математики, которые попробовали подсчитать вероятность создания не клетки, а всего одного белка (протеина), собранного из нужного набора аминокислот, расположенных в определённом порядке. Если помните, порядок аминокислот при сборке протеина задаётся последовательностью кодонов в «молнии» ДНК. Порядок следования аминокислот в ленте протеиновой молекулы должен строго соблюдаться. В противном случае протеин распадётся и не будет функционировать. Белок, он же – протеин – сложная, тщательно сконструированная конструкция. Количество аминокислот в его молекуле бывает разным. Например, простой дрожжевой протеин построен из 465 кислот. Наибольший из известных учёным, титин, из которого состоят мышцы, насчитывает 27 тысяч аминокислот, расположенных в определённом порядке.

Давайте возьмём небольшой протеин, длиной всего в 300 аминокислот. Ограничим число аминокислот всего 20-ю, потому что именно такое число используется в живой материи. Остальные 280 из известных науке отбросим. Подсчитаем математически вероятность его случайного возникновения. При этом нужно представить множество аминокислот, стремящихся подсоединиться друг к другу. Их всего 20 и соседом любой из них может стать одна из 20-ти случайно оказавшихся по соседству аминокислот. Какова же вероятность того, что все 300 выстроятся в определённом порядке: сначал аминокислота №1, потом – №2, затем – №16, потом – снова №2 и т.д. до конечной, 300-й аминокислоты? Какова вероятность того, что ни разу на всём пути построения белка ненужная кислота не окажется не на своём месте. Один из результатов, полученных учёными, даёт нам вероятность, равную 1/10164. Знаменатель этой дроби (10164) определяет число попыток, которые давались бы природе на случайное воспроизведение лишь одного короткого протеина. Насколько велико это число? Представьте себе чайную чашку, наполненную мелкими песчинками. Мы будем вынимать песчинки по одной и смотреть, не выпадет ли счастливый номер, на котором написано: ПРОТЕИН-300.

Этот процесс займёт долгое время, потому что песчинок в чашке около миллиона, т.е., 106. А для успеха нам нужно перебрать 10164 песчинок. Но у природы было много времени на создание жизни, поэтому одной чашкой не ограничимся. Возьмём миллион чашек, этого хватит для заполнения бассейна. Миллион чайных чашек вместят в себя всего лишь 1012 песчинок. Ладно, возьмём много-много бассейнов и выльем их в озеро Байкал. Для его заполнения нам потребуется 10 миллионов бассейнов. Теперь число песчинок-вариантов достигло 1019.  Это – огромное число и найти нашу счастливую песчинку в этой куче довольно проблематично даже за миллион лет. Но это ещё не конец. Сколько нужно озёр, подобных Байкалу, чтобы заполнить объём нашей планеты? Ответ: около 50 миллионов, итого в объёме Земли можно собрать 5*1026 песчинок. В Солнце поместился бы миллион земель, а чтобы заполнить всю Солнечную систему, понадобится 1045 песчинок. Но даже если мы переберём все песчинки, наполнившие нашу галактику от края до края, вероятность успеха составит всего лишь 1/10119. А ведь каждый перебор это – нанизывание трёхсот аминокислот одну на другую, как бусы.

Теперь нам понятно, с возражениями какого масштаба пришлось столкнуться учёным-дарвинистам. В самом деле, если бы люди высадились на Марс, они обнаружили бы множество интересных объектов и давали бы их происхождению различные научные обоснования. Предположим, что вы идёте по поверхности Красной планеты и видите перед собой то камень, то песчаную дюну, то канал, то метеорит. Вам как настоящему учёному не составит труда объяснить, каким образом они произошли, из чего состоят и даже довольно точно предсказать их дальнейшие преобразования. Для этого нужно провести химический анализ почвы, взять состав газов, проанализировать возмущения атмосферы за последнюю сотню лет, которые собрал для вас заранее посланный на Марс робот. Вы спокойно и методично делаете свою работу, создавая картину и историю планеты. Но вдруг (!) вы видите перед собой лежащий на красной глине предмет:

Да, да, это – тот самый хронометр, который показывал своим слушателям William Paley. Он выглядит, как вещь, изготовленная из вполне определённых, а не случайных деталей, и все эти детали собраны в определённом порядке. Более того, он тикает, стрелки его движутся, колёсики вращаются, храповичок направляет движение шестерёнок. Вполне возможно, что у вас будет такой же позыв, как и при виде камня, который попался пару шагов назад. Вам захочется эту находку разобрать, проанализировать, растворить в кислоте, составить её компьютерную модель. Но первая, и бесспорная мысль, которая придёт вам в голову: «Тут кто-то побывал!» Вряд ли вы выйдете на трибуну в научном обществе и будете отстаивать идею о случайном, естественном происхождении этих часов. Вас засмеют коллеги ещё до начала дискуссии.

Столкнувшись с такими возражениями, эволюционисты не отчаялись, ибо отступать им было некуда. Альтернатива естественной эволюции была пугающей. Это – сверхъестественная сила. Иначе говоря – Бог. С такой концепцией настоящий учёный согласиться не может, ибо тем самым он вычёркивает себя из научного сообщества. Сам Дарвин так объяснял свой разрыв с религиозной точкой зрения: «…предположение, что благожелательность бога не безгранична, отталкивает наше сознание, ибо какое преимущество могли бы представлять страдания миллионов низших животных на протяжении почти бесконечного времени? Этот весьма древний довод против существования некоей разумной Первопричины, основанный на наличии в мире страдания, кажется мне очень сильным».

Аргумент Дарвина действительно очень весом. Если есть Бог, то почему Он создал мир полным страданий? Этот довод не имеет к науке никакого отношения, но именно он заставляет дарвинистов держаться за начальную эволюционную концепцию. Это же – чистая идеология! Нужно сказать, что религиозные деятели тоже были озабочены этой дилеммой. Как же так: Бог есть, Он всеблаг и всемогущ, но мир, созданный Им, почему-то далёк, весьма далёк от совершенства. Философские попытки обелить Создателя, получили название Теодицеи (термин введён Г.Лейбницем). Учёные философы начали выдвигать хитроумные теории, объясняющие, почему страдания в этот мир принесены без участия Высшей Силы. Ирония заключается в том, что и сторонник теодицеи и эволюционисты в одинаковой степени пытались вывести Всевышнего из-под обвинений  в злонамеренности. Теорий было разработано множество и очень замысловатых, как это водится у настоящих учёных.

Основным научным возражением сторонникам Дарвина оставалась злополучная генетика. Как всё хорошо складывалось: ма-а-аленькие постепенные изменения, приводящие к кро-о-охотным улучшеним породы, глядишь, через миллион лет из улитки получится утка, а из бегемота – кашалот. Гены всё испортили, они запретили ма-а-ленькие изменения. Поэтому учёные прикоснулись ещё раз к тёплому камню и … начали трудиться над альтернативными теориями развития живого мира. Сначала они предложили сальтационизм, то есть развитие организмов прыжками. Чтобы показать возможность выведения одних видов из других, опыты проводились на фруктовых мушках – дрозофилах. У этих насекомых очень короткий период созревания. Поэтому изменения можно было наблюдать в лаборатории и писать диссертации в быстром темпе. Улавливаете разницу? Раньше учёному-биологу приходилось тратить годы, а то и десятилетия на получение научно значимого результата. Выращивая новый сорт, он должен был засеять поле, вносить изменения в процесс всхода и созревания. Осенью убрать урожай, проанализировать результаты, и это только – раз!

Получен всего один результат, одна точка на кривой. Следующего результата ждать ещё год. А с дрозофилами проще: 20 дней – готово поколение, ещё 20 – второе и так далее, диссертации делаются в ускоренном ритме, по-стахановски. Правда, сам по себе сальтационизм ничего не объяснял. Ну, не хотели дрозофилы даже за тысячи поколений превращаться ни в бабочек, ни в стрекоз, ни в мышей. Они оставались теми же фруктовыми мушками, только безбожно покалеченными и нежизнеспособными. Можем ли мы упрекать их. Ну, не шмогли, они, не шмогли!

Поэтому на сальтационизме эволюционеры не остановились. Начиная 20-х годов прошлого столетия они сами совершили прыжок и перешли к СТЭ (Синтетической Теории Эволюции). Она, как объявили, объясняла уже и генную природу изменчивости организмов. Начало новой теории положили, как считается, англичанин Ronald Fisher и русский биолог Сергей Четвериков. Термин СТЭ был предложен британцем же Julian’ом Huxley в 1942 году. Практически во всех историко-научных моделях 1937 год был назван годом возникновения СТЭ — в этом году появилась книга русско-американского генетика и энтомолога-систематика Ф. Г. Добржанского «Genetics and the Origin of Species», того самого, которому принадлежит знаменитый и категорический афоризм: «Ничто в биологии не имеет смысла, кроме, как в свете эволюции».

Мы не будем разбирать здесь СТЭ, ограничившись цитатой авторитетного российского автора, д.б.н. Александра Маркова из его книги «Рождение сложности. Эволюционная биология сегодня: неожиданные открытия и новые вопросы»: «Сегодня и классический дарвинизм, и классическая СТЭ образца середины прошлого века похожи скорее на музейные экспонаты, чем на живые рабочие теории».

Неприятности для СТЭ начались уже во второй половине 20-го века. Было, наконец, обращено внимание на тот факт, что СТЭ, концентрируясь на механизмах мутации подопытных организмов, совершенно не касается основного вопроса: образования новых видов. Чарльз Дарвин, если помните, назвал свою книгу «Образование видов», хотя никогда до конца не понимал, что под видами подразумевается. Ламарк, в отличие от Дарвина, не пользовался темином «виды», но дарвинистам деваться было некуда: виды должны образовываться, иначе вся стройная картина происхождения живого от общего предка не складывается. Нам, в отличие от специалистов-биологов, понятно, что собака и кошка – виды разные, как стрекоза и муравей. А шёлкопряд домашний и шёлкопряд дикий – представители одного вида. Но мы же не специалисты. Мы, скорее всего, ошибаемся.

Сколько ни издевались генетики над бедными дрозофилами, сколько ни травили их ядами, облучали радиоактивными лучами, лишали сна и кормили замысловатыми смесями, упрямые мушки не желали превращаться в жуков-бомбардиров или шершней. У них вырастали ноги на голове, появлялась ещё одна пара крыльев, но они оставались теми же фруктовыми мушками, хоть убей.

Что же придумали учёные-эволюционисты? Не поверите, они просто изобрели новое определение «вида». Видом отныне объявлялось всё, что не скрещивается с другим видом. Бульдога с кавказской овчаркой можно скрестить? Никаких проблем. Значит, они принадлежат к одному виду. А собаку с кошкой нельзя. Это – разные виды. Есть возражения? Нет возражений. А теперь (следите за руками) учёные обнаружили образование нового вида из дрозофил. Жили себе фруктовые мушки одного вида в некотором географическом ареале и превосходно между собой скрещивались. Потом судьба забросила их в другой ареал и они стали там мутировать. В конце концов домутировали до того, что будучи возвращены к себе на прародину, со старыми мушками совокупляться не пожелали.

Вы видите на рисунке справа два разных биологических вида? И я не вижу. А учёные-эволюционисты видят! Они победно рапортуют: «экспериментально обнаружено происхождение нового вида». В Википедии, нашем универсальном источнике мудрости, в качестве образования нового вида приводится показательный пример. Это – «выведение из одомашненной популяции дикого тутового шелкопряда тутового шелкопряда домашнего». Был вид шелкопряда и назывался он – дикий. А из него сделали новый вид: шелкопряд же, но домашний. Нет, с биологами-эволюционистами в карты играть не садись: разденут.

Там же, в Википедии, упоминается о наблюдаемых видообразованиях комнатных мух (из мух), домовых мышей на острове Мадейра (из мышей) и различных видов папоротников (из папоротников же). Не сообщается почему-то получении из мух шмелей, а из мышек – кошек. Наибольшим успехом в «видотворчестве» можно считать опыты советского энтомолога Георгия Шапошникова на тлях. Он вывел разные виды, каждый из которых способен питаться только одним типом растений. Тли, пересаженные со «своего» растения на родственное, через несколько десятков поколений утрачивали способность скрещиваться с исходным видом и приобретали сходство с тлями нового хозяина.

Другой «научный» приём, применённый ещё Дарвиным, описывается так: вследствие невозможности наблюдения видообразования во времени специалисты изучают его в пространстве. Делается это так: на одном материке найден скелет бегемота, а в Тихом океане выловлен кит, генетики исследовали геномы животных, обнаружили близкое сходство и провозгласили: «киты произошли от бегемотов». Это не шутка, это – точка зрения современной науки!

В англоязычной Википедии в качестве одного из доказательств видообразования приводятся результаты … компьютерного моделирования. Специалисты из Michigan State University, Richard Lenski, Charles Ofria и их коллеги разработали программу Avida, симулирующую случайные мутации компьютерных «организмов» и отслеживающие их последствия. И что вы думаете? Полный успех, новый вид бактерий возник на экране компьютера! Чтобы не тратить время читателя этой книги на псевдонаучную болтовню, приведу три свидетельства действительно крупных специалистов. Первое из них принадлежит ученику Феодосия Добржанского американскому биологу Ричарду Левонтину: «Мы буквально ничего не знаем о тех генетических изменениях, которые происходят при формировании видов».

Второе – доктору биологических наук Вадиму Назарову: «Мы ещё раз убеждаемся в том, что между расами и подвидами, с одной стороны, и видами – с другой, существует непроходимый разрыв, хиатус. Количественные изменения, накопленные популяциями внутривидовых группировок и служащие столь привычной иллюстрацией закона диалектики, не переходят в качественные – акт образования нового вида».

Третье – Юрию Алтухову, академику РАН, директору Института общей генетики им. Н.Вавилова: «не только происхождение человека, но даже и происхождение обычных биологических видов не может иметь случайный характер. Каждый вид строго хранит свою уникальность. Его основные признаки связаны не с полиморфизмом как мелкой разменной монетой, которой вид расплачивается за адаптацию к среде, – наиболее жизненно важные свойства вида определяет мономорфная часть генома, которая лежит в основе видовой уникальности: случайные изменения в этих генах летальны. А значит, окружающий мир не может быть результатом естественного отбора».

Юрий Петрович Алтухов

Но не все специалисты разделяют эту точку зрения. «Эволюция, это – факт», – пишут и американские, и российские, и британские специалисты. Наиболее популярным из современных защитников теории эволюции является британец Richard Dawkins, один из 4-х «всадников современного атеизма» (см. Часть 2-ю). Его книги: «Слепой часовщик», «Бог как иллюзия», «Эгоистичный ген», а также десятка два других разошлись по всему миру.

Надеюсь, что читатель уже проникся некоторыми знаниями из истории дарвинизма и получил представление о трудностях в его развитии.

Не расслабляйтесь: настоящие трудности для дарвинистов – в следующем разделе.

Posted in О науке. No Comments »
« Older posts «
»