Глядя в телевизор

Те же там же и так же то же…
Под собою страны не чуя,
Наблюдая все эти рожи,
Одного лишь теперь хочу я.

Не мечтаю уже о лете,
Не хочу ни в купцы, ни в князи –
Я хочу одного на свете:
Я хочу, чтоб вы сдохли, мрази.

Все, что до тошноты знакомы,
Все, что лезут в глаза и уши –
От верховного лысогнома
До последней домашней ксюши,

От блажащей массовки снизу
До верхушки в гэбульных рясах,
От державного жополиза
До эстрадного жопотряса.

Я хочу увидать их в морге,
Чтоб прозектор кромсал их тушки –
От наследника-недозорге
До сосательной журналюшки.

От потешных зиц-атаманов
До героев конька и мата,
От вождя молодых баранов
До дворового дипломата.

От рубителей прежней щепки
До строгателей новой стружки,
От носителя главной кепки
До звонящей в эфир старушки.

Наступает он, зрим и четок –
Край, когда одного лишь надо:
Не зарплат, не жратвы, не шмоток,
А того, чтоб вы сдохли, гады.

Вместе с вашей холуйской спесью,
Вместе с вашей вселенской ложью,
Вместе с вашей блевотной лестью,
Вместе с вашей рычащей вошью.

Не ослепли мы, не оглохли,
Сколь ни бейтесь в пиар-угаре –
Мы ответим вам: чтоб вы сдохли!
Чтоб вы все передохли, твари!

Я не стал политическим лузером,
И идейный не праздновал кал,
Хоть родился в Советском Союзе я,
На его пропаганду я клал.

Не дружил никогда с коммунистами,
Отшивал шовинистскую мразь,
Оставался и честным, и чистым я –
Как толпа, на пургу не ведясь.

На партийцев плевал, соответственно,
На нелепость бездарных идей,
И советский народ не приветствовал –
Эту глупую общность людей.

Не внимал я брехне про могучую,
Всех сплотившую добрую Русь –
В кирзачах с вековыми онучами,
С должностями вождей наизусть.

Моей верой была демократия,
Человека святые права –
Не приемлил московских понятий я,
Не клевал на пустые слова.

Я не пронят был темными страхами,
От себя раболепство гоня:
Григоренко, Буковский и Сахаров
Диссидентству учили меня.

Я боролся – не ныкался кухнями,
Я в борьбе был жесток и хитёр,
И когда всё советское рухнуло,
Со злорадством я руки потёр.

Ощутил, наконец, удовольствие,
Самому был приятен себе,
Что народ, как предатель, не бросил я,
И участвовал в этой борьбе.

Украину отбил у советов я,
И свободу в ней строю сейчас,
Что как делать народу советую,
Провожу политкурсы для масс.

Я по капле давлю раболепие,
Из заблудших пока что ягнят,
Разношу заблужденья нелепые,
Те, что тёмные силы плодят.

Украине, Киргизии, Грузии
Я уже утвердиться помог,
Хоть родился в Советском Союзе я,
Я всё сделал, чтоб он таки сдох.

До победы сражаться намерен я
Чтобы не было прежнего зла,
И почившая в бозе империя
Вновь родиться уже не смогла.

Автора, к сожалению, не знаю.

После долгих интриг, катаклизмов подземных
и скандалов у всех на виду
— в августовские дни утвердился преемник
в девяносто девятом году.
Он кого-то пугал, он тревожил кого-то,
а иных осчастливил сполна… Только мною на миг овладела зевота:
я решил, что от нервов она.
И покуда чеченцам грозил его палец
под корректное «браво» Семьи
— почему-то глаза мои плотно слипались,
и боюсь, что не только мои.
И покуда мы дружно во сне увязали
— ни на миг не бросая труда,
он все время мелькал пред моими глазами:
то туда полетит, то сюда…
Всем гипнологам практики эти знакомы,
хоть для свежего взгляда странны.
Это было подобье лекарственной комы
для больной, истомленной страны
— ей казалось, ее состоянье такое,
что лечение пытке сродни,
что она заслужила немного покоя
и долечится в лучшие дни.
И заснула, как голубь средь вони и гула,
убирая башку под крыло…
Помню, что-то горело, а что-то тонуло
— но я спал, я спала, я спало.
В этом сне перепуталось лево и право,
ложь и истина, благо и зло
— а когда началась нефтяная халява,так меня и совсем развезло.

Что мне снилось? Что здесь завелись хунвейбины
(не за совесть, а так, за бабло);
что кого-то сажали, кого-то убили,
но почти никого не скребло;
тухловатый уют в сырьевой сверхдержаве
расползался, халява росла,
много врали, я помню, и сами же ржали
— но ведь это нормально для сна!
И начальник — как Оле-Лукойе из сказки,
но с сапожным ножом под полой
— создавал ощущение твердой повязки
на трофической ране гнилой.
И от знойного Дона до устья Амура
все гнила она в эти года
— под слоями бетона, под слоем гламура,
под коростою грязи и льда,
и пока нам мерещились слава и сила,
вширь и вглубь расползалось гнилье,и я чувствовал это, но все это было,
как обычно во сне, не мое.
Позабылись давнишние споры и плачи
— вспоминались они как кино.
Я не верил уже, что бывает иначе.
Если так, то не все ли равно?
Я не верил уже, что на этом пространстве,
где застыла природа сама,
— задавали вопросы, не боялись острастки,
сочиняли, сходили с ума;
все наследники белых и красных империй
в густо-серый окрасились цвет;
я не верил уже, что бывает критерий,
и привык, что критерия нет.
Так мы спали, забыв о ненужных химерах,
обрастая приставками лже-…
Между тем он работал, как раб на галерах,
— или нам это снилось уже?

Иногда, просыпаясь на самую малость,
— полузверь, полутруп, андрогин
— я во сне шевелился, и мне представлялось,
что когда-то я был и другим;
видно, так вспоминают осенние листья,
что шумели на майском ветру,
— но за десять-то лет я отвык шевелиться,
так что сам говорил себе: «Тпру!»
Я не верю, что дело в одном человеке,
но теперь его отсвет на всем:
я смотрю на него, и опять мои веки
залепляет спасительный сон.

Словно старая пленка, темна и зерниста,
словно старая кофта, тесна,
— длилась ночь, и росла моя дочь-озорница,
и тоска моя тоже росла;
рос мой сын — и ему уже, кажется, тесно
в этой душной всеобщей горсти; рос мой сон, и росло отвращенье, как тесто,
но никак не могло дорасти,
не могло дотянуть до чего-нибудь,
кроме обреченной дремоты ума,
потому что достаточно пролито крови,
а других вариантов нема.

Десять лет я проспал. И все чаще я слышу
отдаленный, томительный гром
— то ли яблоки в августе бьются о крышу,
то ли все-таки дело в другом.
Десять лет всенародное Оле-Лукойе
крутит зонт, не жалея труда…

А когда я проснусь, то увижу такое,
что уже не засну никогда.

Дмитрий Быков
10.08.2009