О природе юмора.

Вступление.

Настоящая работа делает попытку всесторонне объяснить  такое явление как юмор. При  этом авторы исходят из того, что  «объясняющая» теория должна удовлетворять  следующим критериям:

- она не должна  быть замкнута в себе, то есть  она должна базироваться на существующих научных знаниях и теориях;

- она должна связать  все процессы, участвующие в описании  явления и показать их взаимодействие, не должно остаться сопутствующих факторов, существующих отдельно, «самих по себе»;

- она должна объяснить не только существующую «финальную картину», но происхождение и развитие явления;

- она должна объяснять  все проявления юмора, не оставляя  неких исключений «живущих» по своим законам.

Как нам кажется, нам удалось сформулировать непротиворечивую гипотезу, отвечающую всем указанным требованиям.

Далее повествование  будет построено из четырех частей. В первой части будет сделан краткий обзор существующих теорий. Во второй сформулированы базисные утверждения, которые впоследствии понадобятся нам для описания теории юмора. В третий части будет изложена собственно предлагаемая теория. В четвертой части будет сделана попытка соотнести предлагаемую теорию с идеями, перечисленными в первой части.

Часть 1. Обзор теорий.

Очень хорошо различные  теории систематизированы в книге А. Козинцева «Человек и смех», позволим себе воспользоваться его формулировками.

1. Аристотель в «Поэтике» (II, 1448а, 16-18, V, 1449а, 32-36) формулирует различие между трагедией и комедией. Аристотель усматривает разницу в том, что первая стремится изображать «лучших людей, нежели ныне существующие», а вторая – худших. «Комедия – есть подражание худшим людям, однако не в смысле полной порочности, но поскольку смешное есть часть безобразного: смешное – это некоторая ошибка и безобразие, никому не причиняющее страдания и ни для кого не пагубное; так, чтобы не далеко ходить за примером, комическая маска есть нечто безобразное и искаженное, но без страдания».
2. В XVII в. Томас Гоббс сформулировал «теорию превосходства». По Гоббсу, «гримасы, именуемые смехом», выражают не торжество общественно-полезной победы над злом и несовершенством, а нашу эгоистическую и тщеславную «внезапную гордость» от осознания того, что мы сами, дескать, благороднее, умнее и красивее объекта (Hobbes, 1957. P. 36).
3. Крайнюю версию «теории превосходства» изложила М.Т. Рюмина, по мнению которой, смешное – это «ситуация зла, происходящая с другим», причем «субъект-наблюдатель тут попадает как бы на место Бога» и эгоистически радуется собственной безопасности. «Трагическое и комическое почти во всем совпадают (характер ситуации и положение человека в ней), а разнятся только в выборе точки зрения» (Рюмина, 2003. С. 115)
4. Современные исследователи анекдотов уделяют главное внимание когнитивно-семантическим аспектам – «оппозиции скриптов (сценариев)», «логическим механизмам», пуанте и пр. Такая установка соответствует «теории несообразности», которую в XVIII в. сформулировал Дж. Битти (Beattie, 1776), а в XIX в. – А. Шопенгауэр (1999. С. 116-130). Главную несообразность, вызывающую якобы смех, создатели «семантических теорий словесного юмора» (Raskin, 1985; Attardo, 1994) усматривают в семантике комического текста, то есть в его отношении к жизни. Это отношение противоречиво, основано на несовместимости и полярной противоположности «скриптов» (альтернативных прочтений текста). Смеясь, субъект якобы реагирует на противоречие, выражает свое отношение к нему. Иными словами, комическое противоречие оказывается объективным, внешним по отношению к субъекту. Так думают почти все – не только те, кто придерживается теории несообразности, но и сторонники большинства иных теорий.
5. Среди психологов и лингвистов очень популярна теория «разрешения несообразности» (Suls, 1972; Shultz, 1972), родственная теориям гештальтпсихологии. То же самое называют «уместной неуместностью» (Monro, 1951. P. 241-242), «сообразной несообразностью» (Oring, 1992. P. 81), «локальной логикой» (Ziv, 1984. P. 90), «когнитивным принципом» (Forabosco, 1992), «логическим механизмом» (Attardo, 1994), или «псевдоправдоподобием» (Chafe, 2007. P. 9). Теория гласит, что восприятие анекдотов и карикатур состоит из двух стадий: сперва человек оказывается в затруднении, обнаружив в тексте или рисунке некую несообразность, а потом приходит озарение («инсайт») – обнаруживается новый, скрытый смысл. Когнитивные лингвисты называют это «сменой фреймов» (Coulson, 2001).
6. Наиболее субъективистская теория комического принадлежит Жан-Полю: «Комическое, как и возвышенное, никогда не обитает в объекте, но всегда обитает в субъекте» (Жан-Поль, 1981. С. 135). До него на той же позиции стоял Кант (1994. С. 205-210), который счел даже возможным отказаться от понятий «смешное» и «комическое», дабы не придавать чрезмерного значения тому, что он считал лишь поводами для смеха (подробнее см.: Козинцев, 2005).

А. Козинцев конкретизирует: «Юмор в чистом виде – это не что иное, как тотальное самоотрицание субъекта. Не одна из сторон субъекта спорит с другой, как в случае серьезного метаотношения, а субъект весь в целом, со всеми своими мыслями, чувствами и оценками вместе взятыми, спорит с самим собою, отрицая себя. Для серьезного человека самоотрицание мучительно, ведь оно грозит распадом его личности, а человеку в юмористическом настрое оно приносит только радость. Ему ничего не грозит, его личность остается в целости и сохранности – просто она на время, в игре, притворяется иной, что позволяет ей взглянуть на себя со стороны. Его притворство – чисто показное, оно не вводит в заблуждение никого, разве что иных теоретиков комического» и далее, «Юмор – единственное из всех чувств, которое «никогда не обитает в объекте, но всегда обитает в субъекте». В этом его уникальность. Ни про какое другое чувство этого сказать нельзя, даже если речь идет о восприятии ощущений, исходящих от собственного тела, например о чувстве боли или голода. И в этом случае, как и в случае с чувствами высшей сложности вроде чувства возвышенного, воспринимающий субъект «объективирует» источник чувства, рассматривает его как часть реальности. Сколь бы несходны, даже полярно противоположны ни были человеческие чувства, как бы ни различались они по своей сложности, юмор противостоит им всем вместе взятым. Но, если так, то правильно ли мы поступаем, называя юмор «чувством»? Строго говоря, нет, хотя мы и не отказываемся (в силу традиции) от такого словоупотребления. Если чувство – это способность воспринимать и адекватно интерпретировать внешние воздействия, то приходится признать, что юмор – это всего лишь нарушение такой способности (впрочем, весьма благотворное). Иными словами, это качество, целиком присущее субъекту, тогда как роль объекта в данном случае минимальна» (А. Козинцев «Человек и смех»).

1. Согласно Канту, чувство юмора, – не что иное, как «талант произвольно переходить в такое расположение духа, когда обо всех вещах судят совершенно иначе, чем обычно (даже наоборот)» (Кант, 1994. С. 210). Английский психолог Майкл Аптер (Apter, 1982; Motivational Styles…, 2001), развивая мысли Канта, выдвинул свою теорию. Согласно Аптеру, в каждый миг своей жизни человек может находиться в одном из двух полярно противоположных метамотивационных состояний – либо в телическом (от греч. telos – «цель»), либо в парателическом. В телической фазе нас интересует цель, и мы стремимся достичь ее как можно быстрее и проще, с минимумом физиологического возбуждения. В парателической фазе нам приятна сама деятельность по достижению цели, тогда как цель оказывается скорее поводом для деятельности, и мы всячески оттягиваем ее достижение, стремясь усилить физиологическое возбуждение. Охота ради пропитания и ради удовольствия – это психологически противоположные деятельности. Аптер рассматривает юмор как одно из парателических состояний.
2. В знаменитой работе З. Фрейда «Остроумие и его отношение к бессознательному» юмор был объяснен в рамках построенной Фрейдом модели личности. Оно и Сверх-Я, какими их рисует Фрейд, – это две конкурирующие части личности. Они одинаково серьезны. У них один и тот же объект во внешнем мире. Они ведут нешуточную борьбу за власть над Я, за лидерство в серьезном поведении. Оно – это вытесненные из сознания запретные помыслы (агрессивные, сексуальные), якобы получающие легальный выход в анекдотах и остротах, «тенденциозное» содержание которых скрыто за безобидным комическим «фасадом» (Фрейд, 1997б. С. 96-115). Как уверяют фрейдисты, независимо от того, использует юмор злободневные темы или небывальщину, он всегда основан на вытесненных серьезных желаниях и страхах. В самом невинном с виду анекдоте, если подвергнуть его придирчивому анализу, обнаруживается тайная подоплека, неизменно грязная. Фрейд (1997. С. 135, 144) был уверен, что авторы «тенденциозных» острот – люди с садистскими наклонностями, их слушатели – «сообщники и соненавистники», а рассказчики неприличных анекдотов – тайные эксгибиционисты.

Закончить обзор  теорий хотелось бы замечанием А. Козинцева относительно смеха от щекотки:

«Смех от щекотки сравнивали с розеттским камнем, поскольку щекотка вызывает смех и у людей, и у обезьян, а следовательно, подобно билингве, может дать ключ к «дешифровке» смеха и юмора (Provine, 1996; 2000. Р. 99). Смех от щекотки называли также «пробным камнем для испытания всех теорий» смеха (McDougall, 1931. Р. 395) и «главнейшим тестом для теорий юмора» (Weisfeld, 1993). Подавляющее большинство теорий этого испытания не выдерживает, так как их авторы не находят смеху от щекотки никакого места в своих построениях, а потому попросту исключают его из рассмотрения, как примитивную физиологическую реакцию».

Часть 2. Необходимый базис.

Кратко сформулируем теории, которые послужат основой  дальнейших рассуждений о природе  юмора:

1. Эволюционная теория Ч. Дарвина. Будем исходить из того, что современный человек есть результат эволюции. Все свойства, которыми он обладает, есть результат случайных изменений (мутаций), сохранившихся и закрепившихся в результате естественного отбора. Все свойства на момент их возникновения имели определенную полезность с точки зрения выживания и оставления потомства.
2. Эмоции человека имеют рефлекторную природу. Определенные эмоции появляются каждый раз при проявлении некоторых признаков (попадании в определенную ситуацию).
3. Тот набор эмоций, которым мы обладаем,  есть результат естественного отбора. Каждая эмоция в рамках естественного отбора имеет определенную целесообразность.

В книге А. Редозубова «Мозг напрокат» сформулированы дополнительные теории, которые не являются необходимыми для описания феномена юмора, но могут быть полезны для более глубокого понимания этого явления.

1. Память человека фиксирует все происходящее с ним, при этом фиксируется не только «что происходит», но и то какое изменение эмоционального фона при этом возникает. Впоследствии память столкнувшись с «знакомой» ситуацией «толкает» нас на поступки которые в прошлом вели к положительному изменению эмоционального фона и удерживает от поступков результатом которых было его ухудшение. Влияние воспоминания тем сильнее, чем более сильным изменением эмоционального состояние оно сопровождалось. Устойчивое поведение формируется либо от единичных воспоминание, сопровождающихся сильным изменением эмоций либо от  множественных повторений действий, которым сопутствуют слабые эмоции.
2. Поступки человека совершаются под действием безусловных рефлексов и памяти. Если в младенчестве поведение в большей части определяется безусловными рефлексами, то по мере накопления опыта возникают модели поведения, основанные на памяти, подчиненные максимизации ожидаемого положительного изменения эмоционального фона. При этом важно отметить, что эмоции не «толкают» к определенному поведению, а дают оценку текущей ситуации, которая необходима для формирования новых воспоминаний. То, что поступки человека совершаются после появления соответствующих эмоций не должно вводить в заблуждение: «после того не значит вследствие того».

Часть 3. Теория юмора.

За любыми эмоциями можно разглядеть ту целесообразность, которая объясняет их происхождение в результате естественного отбора. Иногда мы имеем дело с сочетанием нескольких факторов, и тогда истинная причина сразу не видна, но все становиться просто и очевидно, если выделить эти исходные факторы.

Для начала разберем, что такое смех. Смех – это рефлекторная реакция, появляющаяся в ряде ситуаций. Вся наша мимика – это рефлекторные реакции. Смысл мимики показать определенное состояние, которое вызовет некую ответную эмоцию у того кто это увидит. В группе людей мимика дает возможность организовать коммуникацию, которая участвует в формировании поведения членов группы.

Самый простой пример – это рефлекторный испуг, когда  столкнувшись с опасностью, мы громко вскрикиваем, принимаем защитную позу, и делаем «испуганное» лицо. Если рядом есть другие люди, то услышав наш вскрик или увидев лицо, они тоже напугаются и насторожатся. Очевидно, что возможность быстро предупредить свою группу об опасности и самому прореагировать, когда подан сигнал, крайне полезная черта, которая должна была возникнуть и закрепиться в рефлексах.

Вообще можно выделить пять рефлекторных сигналов, которые  доступны для распознавания другими  на некотором удалении. Это смех, плачь, испуг, боль и агрессия. Каждому  сигналу присущ свой рефлекторный звук и резкая мимика заметная на расстоянии, причем такие, что бы свести к минимуму шанс спутать их. Тут и отрывистые повторяющиеся звуки в случае смеха или плача, и короткий вскрик при испуге, и протяжный крик от боли, и рычание при агрессии.

Вернемся к смеху. Этот сигнал имеет несколько значений, которые декодируются по-разному в зависимости от сопутствующих условий:

- смех малыша сигнализирует,  что ему хорошо. У родителей,  да и вообще у взрослых он  вызывает положительные эмоции. Кстати, детский плач, наоборот, воспринимается почти также непереносимо, как собственная боль. Это стимулирует к поведению, направленному на поддержание комфорта у ребенка;

- смех от удовольствия  у взрослых, скорее всего следствие  сохранившихся детских рефлексов.  Как и ответное ощущение удовольствия  у того, кто этот смех вызвал. Формирует поведение, направленное на доставление «приятного» другим;

- смех от щекотки.  Рефлекс, потерявший свое значение, как например, хорошо известный  коленный рефлекс. Можно только  догадываться и строить гипотезы, зачем он был нужен, одно из возможных объяснений мы приведем в конце статьи;

- нервный смех, истерический  смех. Такая «неадекватная» реакции  организма, полезна чтобы «сбить  с толку» противника в критической  момент. Такое поведение может  спасти жизнь в определенных  ситуациях;

- собственно смех, когда нам смешно. Именно он связан с юмором, о нем мы и будем говорить далее;

- смех злорадный  и смех саркастический, интересные  проявления сочетания нескольких  эмоций, которые мы разберем ниже.

Перво-наперво  надо констатировать тот факт, что эмоция «смешно» и связанный с ней смех появляются только в одном-единственном случае: когда мы наблюдаем или слышим, как кто-то попадает в «нелепую», «неприличную», «глупую» ситуацию.

Это – не статистическая закономерность, это правило, которое выполняется всегда. Нет ни одного анекдота, ни одной смешной сцены в кино, не попадающих под это правило. Абсолютно все случаи в нашей жизни, когда нам было смешно, связаны только с этим правилом. Все без исключения смешные ситуации строятся на том, что кому-то плохо, кто-то попал в сложную ситуацию, кто-то опозорился или «предстал дураком» и т. п. Это утверждение очень сильное и, безусловно, требует с одной стороны более подробного поясняющего описания, с другой стороны конкретизации «нелепых» ситуации, что бы под широкую формулировку не попало вообще все и тем самым не исчез объясняющий смысл. Мы обязательно это сделаем, как только станет понятна вся картина явления.

Эмоция «смешно» – эмоция положительная. Мы не просто, а с удовольствием откликаемся  на «смешные» ситуации. Целесообразность такого стимула – в том, чтобы не пропустить ситуацию, «достойную осмеяния». Однако польза от такого поведения еще не видна. Идем дальше.

В процессе эволюции у нас сформировался рефлекс  смеха. Смех рефлекторно возникает каждый раз, когда мы испытываем ощущение «мне смешно». Сила смеха напрямую зависит от степени «неудачливости» объекта смеха.

Кстати, обратите внимание, что объект смеха – всегда человек. Можно смело утверждать, что не бывает ощущения «смешно», не направленного в итоге на человека. Каждый раз, когда нам смешно, за этим стоит человеческое «неправильное» поведение. Бывает, мы смеемся над предметами или животными, например над персонажами мультфильмов, но только если «очеловечиваем» их и видим за ними людей.

И вот тут мы уже  подходим к сути.

По ходу эволюции  у нас сформировалась эмоция, которая возникает и мучает  нас каждый раз, когда смеются  над нами. Это – обида. Обида на смех, если этот смех направлен на нас, возникает рефлекторно и возникает абсолютно у всех людей.

Следует разделять  два различных типа ситуаций, которые  сопровождаются смехом в наш адрес:

1. Мы оказываемся  в «нелепом» положении и остальные  смеются над нами, у нас возникает  эмоция «обидно».

2. Мы рассказали  что-либо веселое, чем вызвали  смех окружающих. Люди смеются не над нами, а над героем нашего рассказа. Мы воспринимаем этот смех как признак их удовольствия, возникшего вследствие нашего рассказа. У нас возникает положительная эмоция, нам приятно, что другим приятно и причина этого мы.

Ну вот и собраны вместе все элементы, делающие целесообразным «смех». Смысл ощущения «смешно», смеха, обиды на смех – в том, что даже мелкий промах, замеченный соплеменниками и осмеянный, послужит сильным уроком, который позволит избежать повторения этого промаха в дальнейшем. Очевидно, что такой механизм сильно ускоряет обучение. Человек, допустивший ошибку, может не усвоить урока или даже не заметить его. Но, будучи осмеянным другими, он, скорее всего, навсегда постарается избежать повторения позорной для себя ситуации. Сила неприятного ощущения обиды гарантирует, что условный рефлекс «не повторять эту ошибку» сформируется сразу. Для обучения «нужному» поведению будет достаточно даже единичного опыта. Недаром говорят, что на ошибках – учатся. Вот только действительно быстро обучение происходит, когда ошибка – своя, и за ошибкой последовало «наказание». Причем «наказание», вызвавшие сильную негативную эмоцию.

Но обучение бывает разным, под обучением мы понимаем приобретение любого опыта, который  будет влиять на формирование поведения. Так вот смех помогает в быстром обучении в той части опыта, который относится к обучению поведению, принятому в племени, группе или обществе. Когда эволюция объединила некоторые виды животных в стаи, начали формироваться и эмоции, направленные на регулирование стайного поведения. Каждое поколение на базе этих эмоций формировало заново инстинкты стайного поведения. То, что в стае присутствовали особи разных поколений, позволяло наследовать стае некое устоявшееся поведение. Основной инструмент, реализующий передачу опыта, появившейся на первом этапе развития, – это механизм подражания. Принцип «делай как я» сохранился и легко прослеживается и у человека. По мере роста возможностей мозга увеличивалась и возможность формировать более сложное поведение. У предков человека сложность поведения достигла той критической массы, когда возможность иметь механизмы эффективной передачи опыта стаи новому поколению стало очень выгодным эволюционным приобретением. Тогда и сформировался «смех», как инструмент «быстрого» обучения законов и традиций, принятых в стае.

Мы смеемся над  теми, кто попадает в «нелепую, неприличную» ситуацию. Какие же ситуации мы относим к «нелепым или неприличным»? «Нелепые» ситуаций не «отпечатаны» у нас от рождения. Накопление знаний о том, что надо относить к таким случаям, происходит по мере формирования человека. Сначала ребенком запоминаются отдельные события и реакция взрослых или других детей на них. По мере накопления опыта происходит обобщение, формируется  знание, какие ситуации не приняты в данном обществе, в данной местности, в данной компании. Эти знания не предопределены генетически, а есть текущее представление социума о «правильном поведении», о морали и нравах.

Диапазон того, что  вызывает эмоцию смешно, достаточно широк, но это всегда ситуации выхода человеком за пределы «правильного поведения», принятого в обществе. По ходу эволюции эмоция смешно получила дополнительные условия для срабатывания. Эти дополнительные условия усиливают эффективность «механизма обучения». Сформулируем их:

1. Некоторые поступки вызывают свои эмоции, которые формируют соответствующее поведение, это могут быть, например гнев, злость, обида и т.п. Такие эмоции возникают не у стороннего наблюдателя, а у участника взаимодействия. В этом случае «причастность» к ситуации меняет общий контекст и соответственно, то какие возникнут эмоции. Предположим все узнали о том, что жена изменила мужу. У мужа эта ситуация измены вызовет гнев. Сторонние наблюдатели могут посмеяться над «рогоносцем» и над женой, «которую застукали». У мужа эти насмешки вызовут сильнейшую обиду. Родственники мужа в силу определенной «сопричастности» скорее всего тоже испытают гнев на неверную супругу. Достаточно очевидна целесообразность каждой из описанных эмоций.

2. Эмоция «смешно» возникает в тех ситуациях, которые носят «обучающий» характер. В «серьезных» ситуациях, связанных со смертью, увечим, горем, скорее всего, сработают эмоции сострадания, жалости, скорби и т.п. Одно дело, если человек поскользнулся на банановой кожуре и больно ударился и другое дело, если кто-то упал и разбился насмерть. Одно дело если кто-то погиб в анекдоте или рассказе о далеких событиях и другое дело если это произошло у вас на глазах.

3. Мы четко различаем ситуации, где человек случайно или по незнанию вышел за пределы принятого и ситуации где кто-то сознательно пошел на нарушение правил. Если первые ситуации вызывают смех, то вторые осуждение или другие эмоции в зависимости от контекста.

Например, если у  человека в присутствии других случайно упадут штаны – это вызовет смех, если же он снимет штаны специально, реакция будет совсем другой.

Едет блондинка  на машине, слушает дорожное радио: «Водители, будьте осторожны! Какой-то придурок выехал на встречную полосу и гонит на полной скорости!» Блондинка думает: «Да их тут тысячи!». Сравните с ситуацией, когда блондинка выехала бы на встречную полосу, например, спасаясь от погони.

4. Понимая природу юмора, не сложно объяснить, почему одна и та же шутка не смешит нас постоянно. Целесообразность осмеяния «нелепого» поступка в быстроте, с которой происходит обучение. Если осмеяние не приводит к обучению, то целесообразно другое воздействие: «заставить», «запретить», «наказать», «помочь». А вот продолжать смеяться уже бессмысленно или даже вредно. Именно эта модель и возникла в результате эволюции. Непременным условием для возникновения ощущения «смешно» является факт некоторой новизны явления.

«Новизна» является непременным условием срабатывания многих рефлексов. Так вкусовые ощущения, присутствуют только в первые мгновения после попадания новой пищи в рот. Затем они вновь появляются, когда мы начинаем жевать, но снова вскоре исчезают. Затем они появляются после глотания, как послевкусие. Такой «логикой» вкусовых рефлексов естественный отбор простимулировал   процесс еды и необходимость пережевывать и сглатывать пищу, но оградил от «злоупотреблений», возможностью получать вкусовые удовольствия без поступления новой еды.

Интересно обратить внимание на то, что отсмеявшись  над «неудачником» мы уже не воспринимаем повторение ситуации, вызвавший смех как смешное. Но если поменять человека, то ощущение смешно вернется.

Знание о «нелепости»  ситуации, так как формируется  на слабых эмоциях, не образует сильного условного рефлекса, непосредственно  влияющего на поведение. Обучение, построенное на «осмеянии», и соответственно сильных эмоциях, позволяет одновременно узнать «правила поведения», если они были не знакомы, и сформировать сильный условный рефлекс.

Теперь собственно, зачем нужен смех. Для четкого  срабатывания всей цепочки рефлексов должна быть надежная связь стороннего наблюдателя и объекта обучения. Тот над кем смеются должен четко определить, что это смех и смех над ним. Именно поэтому смеху соответствует очень яркая мимика. Кроме того издается звук, собственно и называемый смехом, а в особо сильных случаях, мы рефлекторно показываем рукой на объект смеха.

Мы упоминали злорадный и саркастический смех.  Теперь их не сложно объяснить. Злорадный смех возникает, когда чья-то «нелепая» ситуация,  кроме собственно смеха несет нам некую моральную выгоду, например когда эта ситуация произошла с нашим врагом. Саркастический смех – это поведение «от обратного», когда кто-то в «не смешной» ситуации сознательно смеется, давая понять, что предмет его осмеяния «нелеп», желая тем самым унизить того на кого направлен этот смех.

Теперь перейдем к анализу юмора. Сначала попробуем  понять, какой смысл мы обычно вкладываем в этот термин. Наверно не правильно  будет отнести к юмору все  то, что вызывает у нас смех, тем  более теперь, когда мы с вами лучше понимаем его природу. Юмор для всех нас что-то большее, чем просто смех. В чем заключается эта разница? Если вы проанализируете собственный опыт, то наверно согласитесь с таким определением: Юмор – это все, что вызывает у нас одновременно эмоции «смешно» и «красиво».

Сочетание нескольких положительных эмоций всегда дает мощный эффект. В этом не трудно убедиться  на примере вкусовых ощущений. Одинарный вкус может быть приятен, но настоящее удовольствие мы испытываем, когда сталкиваемся с кулинарным произведением, состоящим из множества ингредиентов. Интересно, что мы воспринимаем как вкусные совершенно разные продукты, такая заложенная от рождения способность позволяет нам иметь широкий диапазон продуктов для пропитания. Этот диапазон вкусовых ощущений возник эволюционно. Случайно появившееся вкусовое ощущение оказывалось либо полезным и тогда в рацион добавлялись новые продукты, либо вредным, тогда вкусным могло стать что-то вредное или ядовитое. В первом случае оно передавалось потомкам, во втором, скорее всего, умирало вместе с носителем.

Красота, как и  ощущение вкусно, несет положительное  ощущение, но проявляется в совершенно разных ситуациях. Достаточно подробно ситуации и целесообразность появления  в них эмоции красиво разобрана  в книге «Мозг напрокат» (А. Редозубов), сейчас остановимся только на одном из проявлений красоты, свойственному речи и литературному тексту.

Красота фразы. Почему «некрасивы» стандартные формулировки? Почему неинтересно смотреть или  слушать новости, когда ведущий формулировками-клише описывает официальные события? Подобные тексты и речи практически полностью детерминированы, то есть используемые в них фразы и обороты «выхолощены» до такой степени, что не позволяют двусмысленных интерпретаций и толкований, вызывают четкие, понятные, простые ассоциативные картины. Хороший литературный текст, наоборот, отличается глубокой недетерминированностью. Литературному тексту свойственно богатство ассоциаций, они возникают при прочтении каждого слова. Талантливые фразы порождают целые картины. Несколькими прилагательными писатель может нарисовать сложнейший образ. Конечно, недетерминированная речь не дает гарантий точной передачи информации. Но если такая передача произошла и мы получили большой объем информации посредством относительно короткой фразы, то у нас возникает ощущение «красиво». Целесообразность этого понятна, возможность быстрее и точнее передать информацию дает сильное конкурентное преимущество. Понятно и возникновение эмоции, которая стимулирует нас к этому.

Во многих случаях, красота в юморе, в частности, в юмористических фразах проявляется так же, как и в литературном тексте. За счет богатства ассоциативной картины. Ощущение «красиво» возникает, когда в коротком «послании» удается за счет использования ассоциаций передать значительный объем информации. «Послания» могут быть различными по форме, а иногда несколько посланий идут параллельно. Так в кино мы имеем речь, к которой применимы наши рассуждения о красоте литературного текста, но мы имеем также движения и мимику героев, и подчас одно движение, одна мимическая деталь полностью изменяют смысл повествования. В кино говорят: на крупном плане перевод взгляда равносилен изменению мизансцены. Эти «быстрые» движения, несущие за собой массу информации, воспринимаются как «красивые». Если в результате кто-то оказывается в «нелепом» положении, то  мы смеемся и называем это юмором.

Квинтэссенция юмора  – это анекдоты. Как они устроены?

Сначала рисуется картина, задача которой заинтриговать, но ни в коем случае не выдать «смысл» происходящего. Более того в нарисованной картине пока нет места смешному, ситуация до поры до времени не должна вызывать понимания, что кто-то уже «попал» или скоро «попадет». И вот финальная фраза. В этот момент происходит «кристаллизация». Картина, ранее видимая только частично, открывается полностью. В этой открывшейся картине кто-то обязательно оказывается в «нелепом» положении. Переданная «штрихами» финальной фразы открывшаяся масштабная картина вызывает ощущение «красиво», а возникшая «нелепость» ощущение смешно. Этот «коктейль» мы и называем юмором. Впечатление от анекдота тем мощнее, чем сильнее итоговая картина отличается от предполагаемой слушателем, до финальной фразы, и чем глубже «обделался» персонаж.

В бар заходит нетрезвый  ирландец. Он спотыкается и, чтобы не упасть, садится рядом с другим, не менее нетрезвым ирландцем.

И говорит ему: «Может, по пиву?» Тот: «Конечно!»

Через некоторое время  первый: «Повторим?»  Тот: «Не вопрос…»  – «Еще?» –  «А как же!»

И вот, после третьей, один говорит другому:

- И вообще твое  лицо мне удивительно  знакомо. Ты откуда  будешь?

- Из Ольстера.

- Так и я из  Ольстера. А ты  в какой школе  учился?

- Святого Патрика.

- Так и я «Патрика»!  А ты в каком  году закончил?

- В восемьдесят  пятом.

- Так и я в   восемьдесят пятом!

В этот момент в бар  заходит еще один ирландец, подходит к бармену и  спрашивает: «Как жизнь?»

Бармен: «Хорошо».

Ирландец: «Что нового?»

Бармен: «Да ничего, всё  – как всегда. Вон, близнецы О’Рэйли опять нажрались…

Или такой анекдот:

Шотландец сидит в баре и, прихлебывая пиво, говорит в пространство:

– Я построил эту  мельницу. Сам, своими руками, по камню. Зовут  ли они меня Мак-Ферсон Строитель Мельниц? Не-е-ет…

Я вырастил этот сад. Каждое деревце, каждый куст. Зовут ли меня Мак-Ферсон Садовод? Не-ет.

Я выстроил этот мост, по бревнышку. Зовут  ли они меня Мак-Ферсон Строитель мостов? Нет!

Но  стоило трахнуть одну козу…

Надо заметить, что  смех после анекдота возникает рефлекторно, как реакция на чью-то «неудачливость», но продолжается в сочетании со смехом «от удовольствия».

По мере того, как  человек развивается, он приобретает  способность различать и дифференцировать все больше явлений, проникать в  их суть и многообразие их проявлений. Несомненно, обогащается и меняется и его представление о том, какие ситуации являются «стыдными», «нежелательными», «позорными». Это ведет к тому, что меняется чувство юмора.

Собственно из всего  сказанного выше видно от чего зависит  чувство юмора у человека:

- от способности  по «штрихам» восстанавливать  целостную картину. Обычно это называется «понимать смысл» анекдота;

- от того какие  ситуации трактуются человеком  как «нелепые», «неприличные»,  «обидные». Это определяет,  если  анекдот понят, то станет ли  смешно.

Когда мы говорим  о красоте фразы, то к ней применимы  рассуждения о новизне. Красота создания ассоциативного образа в юморе сильнее всего воздействует при первом использовании некого приема. Попытка применить тот же  прием многократно, но к разным ситуациям, уже не вызывает былого восхищения. Так существуют однотипные анекдоты, которые не вызывают сильного восхищения именно в силу «заезженности» используемого приема. Целесообразность такого проявления красоты достаточно понятна, это стимулирует нас иметь дело с теми «собеседниками» которые «излагают красиво», но не дает «зациклится» на многократном повторении одной фразы. Подобные «защитные» механизмы присутствуют у всех эмоций и ощущений, которые сформировались естественным образом. Ограничения отсутствуют у искусственных способов получения удовольствия, например при применении наркотиков. Результат печально известен.

Объяснение юмора  и природы смеха может показаться слишком простым для такого многообразного явления, но поразителен тот факт, что абсолютно все ситуации, которые вызывают у нас ощущение «смешно», укладываются в описанную схему.

Еще примеры:

Мужа  с женой пригласили на бал-маскарад. Но перед самым выходом  из дома у жены неожиданно разыгралась мигрень – и ей пришлось остаться дома. Она приняла  таблетку аспирина и  легла в постель, а муж взял свой маскарадный костюм и отправился на бал…

Через час у женщины  полностью проходит головная боль – и  она решает тоже отправиться  на бал и проследить, что там будет  делать ее муж, для  чего она берет  совсем другой костюм, не тот, который она  собиралась надеть сначала…

На  балу она тут же узнает по костюму  своего мужа, который  танцует сначала  с одной девицей, потом с другой, с третьей и  т. д. Тогда она  решила проверить, как  далеко он может зайти. Она приглашает его  на танец (он ее не узнает) и шепчет ему на ухо: Давайте уединимся где-нибудь…” Тот, естественно соглашается…

После того, как дело сделано, она возвращается домой. Через некоторое  время возвращается и ее нашкодивший  муж. Она, осторожно:

- Ну, как праздник?

- Ты знаешь, дорогая, – мне без тебя было очень скучно…

- Скучно?! А мне  кажется - ты очень  даже весело провел  время!

- Поверь мне, нет… Когда я приехал  туда – народу было  столько, что пройти  негде было. Тогда  мы с друзьями  решили пойти на  кухню и поиграть  в покер… Зато  тот друг, которому я одолжил свой костюм, – вволю натанцевался с дамами, а какая-то девица даже затащила его в постель…

В этом анекдоте жена ожидает для себя «триумфа победителя»: вот она сейчас «прихватит» мужа с поличным… Но вдруг она сама оказывается в «неприличном положении».

Чаще всего мы смеемся над проявлением чей-то глупости. В Америке вышла книга  под названием «Приколы судебной практики», в которой собраны  «избранные» диалоги из протоколов судебных заседаний, имевшие место  в реальной жизни. Думается, в следующих примерах вы сами легко найдете «источники» смеха.

АДВОКАТ: Назовите день вашего рождения.

СВИДЕТЕЛЬ: Восемнадцатое июля.

АДВОКАТ: Год?

СВИДЕТЕЛЬ: Каждый год.

АДВОКАТ: Каким образом  действует на вашу память амнезия?

СВИДЕТЕЛЬ: Иногда я о чем-нибудь забываю.

АДВОКАТ: Приведите примеры  того, о чем вы забыли.

АДВОКАТ: Сколько лет вашему сыну?

СВИДЕТЕЛЬ: Какому из трех?

АДВОКАТ: Двадцатилетнему.

СВИДЕТЕЛЬ: Скоро будет двадцать один.

АДВОКАТ: Так что же произошло  в то утро?

СВИДЕТЕЛЬНИЦА: Мой муж проснулся и сказал: «Привет, Сьюзен».

АДВОКАТ: И что же вас  так расстроило?

СВИДЕТЕЛЬНИЦА: Меня зовут Кэти.

АДВОКАТ: У вас сколько  детей?

СВИДЕТЕЛЬ: Двое.

АДВОКАТ: Сколько мальчиков?

СВИДЕТЕЛЬ: Ни одного.

АДВОКАТ: А девочек?

АДВОКАТ: Скажите, вы присутствовали на вечеринке в тот момент, когда вас там сфотографировали?

СВИДЕТЕЛЬ: Не могли бы вы повторить  вопрос?..

АДВОКАТ: Чем закончился ваш  первый брак?

СВИДЕТЕЛЬ: Смертью супруга.

АДВОКАТ: Мужа или жены?

АДВОКАТ: Доктор, когда вы проводили вскрытие, мистер Дентон был мертв?

СВИДЕТЕЛЬ: Нет, он сидел на операционном столе и мы с  ним весело болтали.

АДВОКАТ: Доктор, вы проверили  его пульс до того, как начать вскрытие?

СВИДЕТЕЛЬ: Нет.

АДВОКАТ: А вы измерили кровяное давление?

СВИДЕТЕЛЬ: Нет.

АДВОКАТ: Вы удостоверились в  отсутствии дыхания?

СВИДЕТЕЛЬ: Нет.

АДВОКАТ: Значит, когда вы начали вскрытие, пациент  мог быть еще жив?

СВИДЕТЕЛЬ: Нет.

АДВОКАТ: Почему вы так уверены  в этом, доктор?

СВИДЕТЕЛЬ: Дело в том, что  его мозг был доставлен мне отдельно от тела.

АДВОКАТ: Даже несмотря на это  ваш пациент все  же мог быть еще  жив?

СВИДЕТЕЛЬ: Разумеется. И он даже мог бы работать адвокатом!

Иногда говорят: «анекдоты  бывают смешные, а бывают приличные». Нетрудно заметить, что большинство  анекдотов действительно эксплуатирует «неприличную» тематику. Объяснение очевидно: именно эта тематика уже по определению является той областью, где человек легче всего может попасть в «нелепое» («неприличное») положение. Со всем, что касается «основного инстинкта», связано огромное количество социальных норм и запретов. Неудивительно, что все они – неиссякаемый источник юмора.

«Лучшее украшение девушки  – скромность и  прозрачное платьице.» (Е. Шварц, «Дракон»)

«Иду  по улице, а все  встречные улыбаются. То ли у них настроение хорошее, то ли у меня ширинка расстегнута…»

«Неприличным» мы называем все то, что не принято в обществе. И диапазон «неприличного» весьма широк. Все анекдоты построены на некоем – самом разном – «неприличном» поведении.

Английский  адмирал и англиканский епископ питали острую взаимную неприязнь и пользовались каждым случаем, чтобы поиздеваться друг над другом. Однажды они столкнулись на вокзале.

– Дежурный! – Епископ  подслеповато прищурился и ткнул толстым  пальцем в увешанную  орденами грудь адмирала. – Когда уходит поезд на Дувр?

– Через двадцать минут, мадам, – ответил  адмирал. – Но стоит  ли путешествовать в вашем положении?

Но неприличными мы называем только те анекдоты, в которых  сам рассказчик вынужден нарушить правила  приличия. В неприличных анекдотах рассказчик либо должен употребить нецензурное выражение, либо вызвать ассоциацию, которая равносильна описанию чего-то, что не принято упоминать в обществе.

Интеллигент пытается заскочить  в вагон метро, но ему защемляет  шею дверями. Закрывая глаза, он обреченно шепчет:

– Это п…ц!

Двери снова открываются.

– Простите, товарищи, переволновался!

По  берегу гуляют поручик  Ржевский и Наташа Ростова. Ржевский видит  купающихся нагишом  гусар и предлагает Наташе посмотреть в  ту сторону через  бинокль. Глядя в бинокль с обратной стороны, Наташа удивленно восклицает:

– Ой, какие маленькие!

Поручик (краснея):

– Так вода холодная…

Появление юмористического жанра как самостоятельного явления имеет простое объяснение. Все что доставляет человеку удовольствие человек уже давно начал эксплуатировать широко за пределами той исходной целесообразности, которая была изначально в природе. Вкусовые ощущения привели к появлению кулинарии, наличие эрогенных зон, призванных стимулировать размножение к мастурбации. Так и юмор, имеющий в основе две абсолютно рациональные эмоции, эксплуатируется сейчас по полной программе для получения наибольшего удовольствия. При этом осмеяние вымышленных персонажей в большинстве случаев уже не несет никакой полезной нагрузки. Но это тема отдельного рассуждения.

Надо сделать еще одно интересное замечание об обучающей роли смеха. Обучение происходит не только, когда человек попадает в определенную ситуацию. Но и тогда когда он представляет себе некую вымышленную картину. Картина представленная в фантазиях так же как реальная ситуация вызывает появление эмоций. Эмоции формируют память, которая диктует поведение. В момент смеха над кем-то мы следом можем поставить себя на место «неудачника», испытать негативную эмоцию и сформировать соответствующее воспоминание. В этом случае урок пойдет на пользу не только тому над кем смеялись, но и тому, кто смеялся. Этот феномен объясняет воспитательное воздействие произведений искусства, он же объясняет, почему не все воспринимают урок. «Все учатся на ошибках, дурак только на своих, умный еще и на чужих». Еще надо учитывать, что сила обучения пропорциональна степени изменения эмоционального состояния. В случае моделирования событий эмоции как правило несколько слабее чем у непосредственного участника событий.

Для пояснения всего вышеизложенного разберем два очень показательных примера из области кино:

1. Фильм «Без вины  виноватый» (Wrongfully Accused) с Лесли Нильсеном  (известным по фильму «Голый  пистолет»). Фильм начинается с  того, что герой Нильсена, знаменитый скрипач, вдохновенно играет на своем инструменте в сопровождении огромного оркестра. Одна рука держит скрипку, другая – смычок. И вдруг появляется «его» третья рука, которой он умудряется почесаться.

2. Фильм «Кавказская  пленница». Здесь всем памятна сцена, в которой Юрий Никулин опускает руку под одеяло, рука высовывается рядом с пяткой и чешет ее.

Обе сцены похожи по внешнему построению, в обоих  происходит нечто противоречащее законам  природы (появляется третья рука, рука удлиняется и достает до пятки). Но сцена со скрипачом не вызывает никаких эмоций, а сцена из «Кавказкой пленницы» – классика жанра комедии. В чем причина? Все просто.

У Нильсена  никто не оказался в «нелепом»  положении. Само появление третьей  руки хоть и является «нелепым»  с точки зрения логики, но не привязано ни к кому конкретно кто бы «ответил», за эту нелепость. Рефлекс «смешно» молчит.

А вот в «Кавказской  пленнице» все не так, рядом с  Никулиным сидит Вицын,  который  наблюдает за почесыванием пятки  и который «обалдевает» от этого и именно его «обалдение», надо сказать еще и талантливо сыгранное, и вызывает ощущение «смешно». Вот он конкретный человек, который попал в «нелепую» ситуацию, которая для него, кстати, не заканчивается. Следующим кадром Никулин приподнимается и снова чешет пятку, но уже вполне традиционно, Вицин же удовлетворенно вздыхает «дескать, все встало на свои места», чем снова выставляет себя «дураком», что опять вызывает смех у зрителей.

Многие творцы, подчас копируют внешнюю форму удачных  реприз, воспроизводят ситуации, которые в других обстоятельствах вызывали смех и надеются, что это будет смешно. Понимание природы юмора позволяет безошибочно распознать такие сцены. Многие несмешные комедии можно было бы «исправить» минимально изменив действие, чтобы в нем выполнились обязательные условия смешного. Конечно, выполнение условий юмора не гарантирует выдающийся результат: может отсутствовать новизна, «нелепые» ситуации могут быть разными по степени нелепости, ситуации могут не достаточно понятными. Однако несоблюдение описанных правил гарантирует отсутствие ощущения «смешно».

Часть 4. Сопоставление теорий.

Еще раз вернемся к теориям юмора, перечисленным  в первой части и рассмотрим их с позиций приведенных выше рассуждений.

1. Аристотель в  «Поэтике» (II, 1448а, 16-18, V, 1449а, 32-36) формулирует различие между трагедией и комедией. Аристотель усматривает разницу в том, что первая стремится изображать «лучших людей, нежели ныне существующие», а вторая – худших. «Комедия – есть подражание худшим людям, однако не в смысле полной порочности, но поскольку смешное есть часть безобразного: смешное – это некоторая ошибка и безобразие, никому не причиняющее страдания и ни для кого не пагубное; так, чтобы не далеко ходить за примером, комическая маска есть нечто безобразное и искаженное, но без страдания».

Хочется сказать  браво великому мыслителю. Суть смешного подмечена абсолютно точно. Но более  чем две тысячи лет назад Аристотелю не хватило современных знаний, главным  образом эволюционной теории и понимания  роли эмоций, что бы развить теорию юмора и дать всесторонний анализ.

1. В XVII в. Томас Гоббс  сформулировал «теорию  превосходства». По Гоббсу, «гримасы, именуемые  смехом», выражают не торжество общественно-полезной победы над злом и  несовершенством, а  нашу эгоистическую  и тщеславную «внезапную гордость» от осознания того, что мы сами, дескать, благороднее, умнее и красивее объекта (Hobbes, 1957. P. 36).

С Гоббсом в  целом придется не согласиться. Да наблюдение за объектом смеха могут вызвать  чувство превосходства, но это самостоятельная эмоция, не связанная с эмоцией смешно. Более того эмоция удовольствия от превосходства стимулирует нас к поведению направленному на достижение превосходства в некотором понимании. Эмоция же смешно стимулирует нас исключительно искать повод, что бы посмеяться. А обида от осмеяния предостерегает от повторения смешной ситуации, но уже с нашим участием. Использование Гоббсом формулировки «внезапная гордость» это очень распространенная попытка использовать «внезапность и неожиданность» для объяснения природы смешного. Как мы показали выше «внезапность» следует рассматривать, как элемент относящейся к тому, как создается ощущение «красиво».  То есть «неожиданность» не имеет отношения к ощущению смешно, а имеет отношение к юмору в целом. «Неожиданность» всегда возникает там, где для достижения красоты используется прием «ключевой фразы», когда финальная многогранная картина происходящего возникает после произнесения некой фразы, которая позволяет нарисовать новую картину, о которой до этой фразы слушатель не догадывался. И в этой новой картине кто-то должен оказаться в «нелепом положении», что вызовет эмоцию смешно.

1. Крайнюю версию «теории превосходства» изложила М.Т. Рюмина, по мнению которой, смешное  – это «ситуация  зла, происходящая с  другим», причем «субъект-наблюдатель тут попадает как бы на место Бога» и эгоистически радуется собственной безопасности. «Трагическое и комическое почти во всем совпадают (характер ситуации и положение человека в ней), а разнятся только в выборе точки зрения» (Рюмина, 2003. С. 115)

Собственно здесь  применимы все те же доводы, что  и к теории Гоббса, но представляет интерес использование термина  «ситуация зла». К «злу» принято относить сознательное причинение кому-либо вреда. Причем можно долго блуждать в поисках и обсуждениях мотивов этого «зла». Применительно к смеху, несмотря на то, что объект осмеяния испытывает обиду, само осмеяние носит рефлекторный характер и не должно трактоваться как осознанное причинение «зла». Кроме того юмор как явление построен на осмеянии вымышленных персонажей, что вообще делает не совсем корректным разговор о «зле».

1. Современные исследователи анекдотов  уделяют главное  внимание когнитивно-семантическим  аспектам – «оппозиции скриптов (сценариев)», «логическим механизмам», пуанте и пр. Такая  установка соответствует «теории несообразности», которую в XVIII в. сформулировал Дж. Битти (Beattie, 1776), а в XIX в. – А. Шопенгауэр (1999. С. 116-130). Главную несообразность, вызывающую якобы смех, создатели «семантических теорий словесного юмора» (Raskin, 1985; Attardo, 1994) усматривают в семантике комического текста, то есть в его отношении к жизни. Это отношение противоречиво, основано на несовместимости и полярной противоположности «скриптов» (альтернативных прочтений текста). Смеясь, субъект якобы реагирует на противоречие, выражает свое отношение к нему. Иными словами, комическое противоречие оказывается объективным, внешним по отношению к субъекту. Так думают почти все – не только те, кто придерживается теории несообразности, но и сторонники большинства иных теорий.

Здесь явно путается природа эмоции смешно и эмоции красиво. Это достаточно распространенное заблуждение. Очень часто приходится слышать  о том, что смешно порождается  неожиданностью, противоречием или  наличием альтернативного прочтения. В силу того, что подобный стереотип крайне распространен, поговорим об этом поподробнее. Разберем примеры:

Неожиданность.

- А y меня вчеpа  дpyг за пять  минyт сеpвеp сломал.
- Он что, хакеp??!
- Он мyдак!!

Сначала мы представляем типовую «хакерскую» историю. Но последнее слово меняет всю картину. Причем меняет ее так, что становится понятно, что «друг» сломал сервер рассказчика и эта «неприятность» вызывает  ощущение смешно. Кроме того  «друг» предстает в достаточно «глупом» виде, что добавляет ощущений. Неожиданность последней фразы создает ощущение красиво, так как двумя словами удается нарисовать достаточно масштабную картину. Обратите внимание, что наибольшее впечатление этот анекдот производит при следующем «правильном» исполнении. Первая фраза практически нейтрально, с легким налетом грусти, легкий налет не должен раскрыть суть, но сыграет в конце. Вторая фраза заинтересованно вопросительно, она помогает слушателю «проникнуться» неправильной версией. И третья фраза акцентировано с яркой эмоциональной окраской, из которой становиться понятно, что это не чей-то, а его сервер   был сломан. Причем у этого анекдота, надо сказать очень популярного, очень большой «запас прочности». При не акцентированном рассказе и не обыгрывании мотива, чей был сервер, он хоть и менее ярко, но вызывает смех над персонажем «друга».

Сын ссорится с родителями:
- Мне надоело постоянно быть с вами, всегда приходить вовремя! Я хочу
романтики, свободы, пива, девчонок! Я ухожу, и не пытайтесь меня
удержать!
Сын решительно идет к выходу. У двери его догоняет отец.
- Папа, я же сказал: не пытайтесь меня останавливать!
- Я не останавливаю, сынок. Я с тобой!

Совершенно стандартная  история последним словом неузнаваемо  преображается. В ней появляется отец, который «соблазнился» на рассказ сына и решил поменять жизнь. При этом в «нелепом» положении оказалось сразу три человека. Сын, который не угадал мотивов отца, и произнес фразу, попав впросак. Отец, который послушав сына и  нафантазировав себе «новую жизнь», совершает «опрометчивый» поступок. Жена, у которой муж уходит к «пиву и девочкам». Этот анекдот не случайно находится в рейтинге лучших анекдотов российского интернета. Не всегда удается создать ситуацию, где столько мотивов для зарождения смеха.

Обоими примерами  хотелось показать, что не неожиданность, хотя она и присутствует, является причиной смешного.

Противоречие.

На  учениях.
- Рядовой Бельдыев, у вас еще осталось немного воды во фляжке?
- Конечно, братан!
- Как это вы отвечаете старшему по званию! Повторяю вопрос:
у вас есть вода?
- Никак нет, товарищ сержант!

Второй ответ противоречит первому, но не надо искать причину  смешного в самом факте наличия  противоречия. Противоречие элемент, позволяющий  нарисовать «красивую» картину. И в  этой картине сержант «обломывается», остается без воды, причем именно его действия к этому и приводят, вот это и вызывает ощущение смешно.

В столице установлен памятник вандаллам. Вандаллы в растеряности.

И здесь присутствует противоречие. Вандалы должны испортить  памятник, но памятник им, вандалам. Но смешно не из-за факта противоречия, а из-за того, что вандалы попали в трудную ситуацию и любой их поступок будет «плох» для них.

Альтернативное прочтение

Телефонный  опрос, проведенный  наутро после 31 декабря, дал следующие
результаты: 2% опрошенных ответили “да?”; 3% – “алло?”; остальные 95%
затруднились ответить.

Это выглядит созвучно стандартному телефонному опросу, в  котором обязательно присутствует графа «затруднились ответить». Но альтернативное прочтение означает, что 95% «физически» не смогли ответить. Наличие двух прочтений, а значит, повышенная плотность информации способствует возникновению ощущения красиво. А смеемся мы над тем, что «население России» повально напилось до состояния «затруднились ответить».

Здравствуйте, вы позвонили в  горвоенкомат! Если вы хотите служить в
армии – наберите звездочку; если вы не хотите служить в армии -
наберите решетку…

Первое звучание стандартное для автоответчика. Альтернативное воспринимается как: «звездочка» – армия, «решетка» – тюрьма. Эта неожиданная интерпретация знакомых символов вызывает ощущение «красиво». А смешно возникает от безвыходности ситуации звонящего у которого две альтернативы армия или тюрьма и он добровольно должен сделать выбор.

1. Среди психологов и лингвистов очень популярна  теория «разрешения несообразности» (Suls, 1972; Shultz, 1972), родственная теориям гештальтпсихологии. То же самое называют «уместной неуместностью» (Monro, 1951. P. 241-242), «сообразной несообразностью» (Oring, 1992. P. 81), «локальной логикой» (Ziv, 1984. P. 90), «когнитивным принципом» (Forabosco, 1992), «логическим механизмом» (Attardo, 1994), или «псевдоправдоподобием» (Chafe, 2007. P. 9). Теория гласит, что восприятие анекдотов и карикатур состоит из двух стадий: сперва человек оказывается в затруднении, обнаружив в тексте или рисунке некую несообразность, а потом приходит озарение («инсайт») – обнаруживается новый, скрытый смысл. Когнитивные лингвисты называют это «сменой фреймов» (Coulson, 2001).

Да мы уже неоднократно повторяли, что многие анекдоты построены по принципу, что сначала описывается ситуация не дающая понимания смысла анекдота, а затем с «ключевой фразой» приходит понимание истинной картины. Это не является причиной смешного, а элемент того как сделать «красиво». Также трудно согласиться с тем, что предварительно человек находиться в затруднении. Ощущение затруднения, непонимания, несоответствия может возникнуть, когда повествование закончено, а смысл остался не понят. Убедиться в этом можно, перечитав любой абзац любой книги, например этой статьи. Уместнее говорить об ощущении любопытства, которое присутствует до момента развязки.

Более того существует огромное количество примеров «мудрых  мыслей», которые имеют схожее с  афоризмами построение, но не являются смешными. При этом они кратко и  емко описывают некое сложное явление, что вызывает у нас ощущение красоты.

Например:

«Любить – это  не значит смотреть  друг на друга,  любить – значит  вместе смотреть  в одном направлении». Антуан де Сент-Экзюпери.

«Все  должно быть изложено так просто, как  только возможно, но не проще» А. Эйнштейн.

На «мудрых высказываниях» исключительно удобно проследить то различие между «красивыми» фразами, которое разделяет смешное и  несмешное. Обязательное условие –  наличие человека оказавшегося в  «нелепом» положении.

«Нет ничего опаснее, чем пытаться преодолеть пропасть в два прыжка». Дэвид Ллойд Джордж.

«Тот не шахматист, кто, проиграв партию, не заявляет, что  у него было выигрышное положение» Илья Ильф.

Последние примеры  вызывают ощущение смешно, но вряд ли вызовут у кого-либо смех в голос. Сила ощущения смешно и соответственно рефлекторное срабатывание голосового смеха зависит от степени «неудачливости» объекта осмеяния. Многие шутки вызывают приятное ощущение, но будучи слишком «приличными» (в широком значении, выход за рамки принятого) не дотягивают до  появления голосового смеха. Следующие примеры дают более сильную ситуацию «попадания» и соответственно более сильные смеховые ощущения:

Для женитьбы нужны двое – одинокая девушка  и озабоченная  мать.

Надпись в туалете: главное не добежать, а донести.

Вот что плохо в  питье водки с  утра – трудно будет  провести день разнообразно.

И наконец, приведу  примеры, где ситуация «неудачности» доведена до достаточно высокой степени и высока вероятность появления рефлекторного смеха при первом ознакомлении:

Одно  неосторожное движение, и вы – отец. Михаил Жванецкий.

Хотите  новых ощущений? Укоротите грабли вдвое.

Когда поручик Ржевский напивался, его уже  не интересовал ни возраст женщины, ни внешность, ни пол.

Я не беременная волшебница, я – залетевшая фея…

- “Любит,  не любит, любит,  не любит…” – Доктол, остасьте в покое  мои зубы!

Первые  признаки СПИДа: острая боль в заднем проходе  и шумное дыхание  за спиной.

Меняю бензопилу на протез.

Мы привели столько  примеров в надежде показать, что ни «инсайт», ни «смена фреймов» не имеют отношение к причине смеха, а их присутствие это проявление механизмов позволяющих сделать «красиво».

1. Наиболее  субъективистская теория комического принадлежит  Жан-Полю: «Комическое, как и возвышенное, никогда не обитает в объекте, но всегда обитает в субъекте» (Жан-Поль, 1981. С. 135). До него на той же позиции стоял Кант (1994. С. 205-210), который счел даже возможным отказаться от понятий «смешное» и «комическое», дабы не придавать чрезмерного значения тому, что он считал лишь поводами для смеха (подробнее см.: Козинцев, 2005).

А. Козинцев конкретизирует: «Юмор в чистом виде – это не что иное, как тотальное  самоотрицание субъекта. Не одна из сторон субъекта спорит с другой, как в случае серьезного метаотношения, а субъект весь в целом, со всеми своими мыслями, чувствами и оценками вместе взятыми, спорит с самим собою, отрицая себя. Для серьезного человека самоотрицание мучительно, ведь оно грозит распадом его личности, а человеку в юмористическом настрое оно приносит только радость. Ему ничего не грозит, его личность остается в целости и сохранности – просто она на время, в игре, притворяется иной, что позволяет ей взглянуть на себя со стороны. Его притворство – чисто показное, оно не вводит в заблуждение никого, разве что иных теоретиков комического» и далее, «Юмор – единственное из всех чувств, которое «никогда не обитает в объекте, но всегда обитает в субъекте». В этом его уникальность. Ни про какое другое чувство этого сказать нельзя, даже если речь идет о восприятии ощущений, исходящих от собственного тела, например о чувстве боли или голода. И в этом случае, как и в случае с чувствами высшей сложности вроде чувства возвышенного, воспринимающий субъект «объективирует» источник чувства, рассматривает его как часть реальности. Сколь бы несходны, даже полярно противоположны ни были человеческие чувства, как бы ни различались они по своей сложности, юмор противостоит им всем вместе взятым. Но, если так, то правильно ли мы поступаем, называя юмор «чувством»? Строго говоря, нет, хотя мы и не отказываемся (в силу традиции) от такого словоупотребления. Если чувство – это способность воспринимать и адекватно интерпретировать внешние воздействия, то приходится признать, что юмор – это всего лишь нарушение такой способности (впрочем, весьма благотворное). Иными словами, это качество, целиком присущее субъекту, тогда как роль объекта в данном случае минимальна» (А. Козинцев «Человек и смех»).

Кажутся нелогичными противопоставление эмоции смешно другим эмоциям и рассуждения о «избранности» юмора. Излагаемая нами теория хороша тем, что не строит отдельных построений для юмора, а укладывается в общую концепцию понимания эмоций и их роли. Утверждение о высшей роли юмора скорее всего проистекает из того будучи сочетанием двух эмоций юмор в своих проявлениях сложнее для анализа чем явления базирующиеся на проявлении одинарных эмоций или ощущений. Выводы о том, что юмор «Юмор – единственное из всех чувств, которое «никогда не обитает в объекте, но всегда обитает в субъекте», противоречит описанной нами изначальной роли смеха, как механизма обучения. При обучении присутствует чувство обиды у объекта, что нельзя не принимать во внимание. Говоря о юморе, Козинцев дистанцируется от ситуаций осмеяния конкретного объекта и переходит к рассмотрению «умозрительных» ситуаций разыгрывающихся внутри субъекта. Это позволяет ему сделать приведенное выше утверждение. Действительно воображаемая ситуация вызывает срабатывание тех же эмоциональных рефлексов что и ситуация реальная. Но это собственно и описывалось нами ранее. В целом рассуждениям Козинцева не хватает привязки к механизмам работы эмоций и памяти из-за чего его построения оказываются замкнутыми в себе.

1. Согласно  Канту, чувство юмора, – не что иное, как «талант произвольно переходить в такое расположение духа, когда обо всех вещах судят совершенно иначе, чем обычно (даже наоборот)» (Кант, 1994. С. 210). Английский психолог Майкл Аптер (Apter, 1982; Motivational Styles…, 2001), развивая мысли Канта,  выдвинул свою теорию. Согласно Аптеру, в каждый миг своей жизни человек может находиться в одном из двух полярно противоположных метамотивационных состояний – либо в телическом (от греч. telos – «цель»), либо в парателическом. В телической фазе нас интересует цель, и мы стремимся достичь ее как можно быстрее и проще, с минимумом физиологического возбуждения. В парателической фазе нам приятна сама деятельность по достижению цели, тогда как цель оказывается скорее поводом для деятельности, и мы всячески оттягиваем ее достижение, стремясь усилить физиологическое возбуждение. Охота ради пропитания и ради удовольствия – это психологически противоположные деятельности. Аптер рассматривает юмор как одно из парателических состояний.

Подобные рассуждения  не используют, то представление об эмоциях на которое опираемся мы. Соответственно возражение таким теориям или их дополнение должно начинаться с обсуждения изначального понимания эмоциональных механизмов. Но тем не менее в защиту нашей теории можно привести ее «объясняющий эффект», который отсутствует в упомянутых работах.

1. В знаменитой работе З. Фрейда «Остроумие и  его отношение  к бессознательному»  юмор был объяснен в рамках построенной  Фрейдом модели личности. Оно и Сверх-Я, какими их рисует Фрейд, – это две конкурирующие  части личности. Они одинаково серьезны. У них один и тот же объект во внешнем мире. Они ведут нешуточную борьбу за власть над Я, за лидерство в серьезном поведении. Оно – это вытесненные из сознания запретные помыслы (агрессивные, сексуальные), якобы получающие легальный выход в анекдотах и остротах, «тенденциозное» содержание которых скрыто за безобидным комическим «фасадом» (Фрейд, 1997б. С. 96-115). Как уверяют фрейдисты, независимо от того, использует юмор злободневные темы или небывальщину, он всегда основан на вытесненных серьезных желаниях и страхах. В самом невинном с виду анекдоте, если подвергнуть его придирчивому анализу, обнаруживается тайная подоплека, неизменно грязная. Фрейд (1997. С. 135, 144) был уверен, что авторы «тенденциозных» острот – люди с садистскими наклонностями, их слушатели – «сообщники и соненавистники», а рассказчики неприличных анекдотов – тайные эксгибиционисты.

Фрейд был прав, подмечая в смешно проявление «запретных помыслов», но это, пожалуй, единственное, с чем  можно согласиться в его рассуждениях. «Запретные темы» смешного значительно проще объясняются в приведенной нами теории, чем разговоры о «вытеснении». Кроме того теория Фрейда не может рассматриваться серьезно так как не учитывает полученных за столетие знаний о роли эмоций. Приписывание же авторам и слушателям анекдотов каких-либо патологических наклонностей совершенно неуместно. Рассказчиками анекдотов движет желание доставить удовольствие слушателям и самим через это получить удовольствие. Слушатели же охотно воспринимают юмор как способ получения положительных ощущений. И это простое объяснение с учетом понимания приведенной нами теории юмора не требует выискивания дополнительных сложных побудительных мотиваций.

Относительно смеха  от щекотки.

«Смех от щекотки сравнивали с розеттским камнем, поскольку щекотка вызывает смех и у людей, и у обезьян, а следовательно, подобно билингве, может дать ключ к «дешифровке» смеха и юмора (Provine, 1996; 2000. Р. 99). Смех от щекотки называли также «пробным камнем для испытания всех теорий» смеха (McDougall, 1931. Р. 395) и «главнейшим тестом для теорий юмора» (Weisfeld, 1993). Подавляющее большинство теорий этого испытания не выдерживает, так как их авторы не находят смеху от щекотки никакого места в своих построениях, а потому попросту исключают его из рассмотрения, как примитивную физиологическую реакцию».

Надо констатировать, что смех от щекотки действительно  не имеет непосредственного отношения  к смешному. И здесь нет ничего удивительного. Смех, как мы описывали  выше, как мимическая реакция задействован во многих коммуникационных схемах, не только связанных с ощущением «смешно». Несложно придумать правдоподобные гипотезы, объясняющие его происхождение. Позволим себе в заключение привести одну из возможных версий.

Наши предки были существами  довольно волосатыми, и естественно в их шерсти обитала масса паразитов, причиняющих крайнее неудобство. Сейчас у обезьян мы видим примеры поведения, когда одна особь выискивает паразитов у другой. Можно предположить, что аналогичное поведение было свойственно и людям. Что бы такое поведение было возможно нужны эмоции и ощущения, которые его сформируют. Самый простой путь – это приятные ощущения от «шебуршания» у вас в шерсти, рефлекторная «довольная» улыбка или смех, ощущение удовольствия, если вызвал удовольствие другого. Все это у нас присутствует. Кстати мы гладим кошек именно под действием этих эмоций. Со временем мы утратили густой волосяной покров, однако рефлекторные ощущения щекотки осталось. Более того из-за отсутствия шерсти мы стали более чувствительны. Этим объясняется, что щекотка может быть мучительна и трудно переносима.

Читайте также:

Алексей Редозубов

О природе юмора (глава из книги)